Читаем Оборотень полностью

Доктор, уже привыкший видеть Гриню всюду поблизости, не стал возражать. А вскоре и он, и другие врачи привыкли к тому, что мальчик крутится рядом, во время вскрытий. Он был неназойливый, незаметный, вопросов не задавал, просто смотрел. Вообщем, не мешал. Кое-кто из врачей даже думал о нём: «А что: не боится, не брезгует… Это хорошо. Патологоанатомом станет».

Когда наступила осень и начались занятия в школе, Грине наведываться в морг удавалось лишь изредка. Но он пользовался любой возможностью - так полюбил это место. Там было тихо, уютно - своя особая атмосфера, которая ему так нравилась. И никто над ним не смеялся, наоборот - хвалили за бесстрашие и любознательность. На второе лето Гриня чувствовал себя в морге своим человеком. Для него здесь уже не было секретов и запретных мест. Он уже знал, что именно этот морг, хотя и не считается центральным городским, но имеет лучшую в городе лабораторию. Поэтому здесь обследуются тела не только «собственных мертвецов» - людей, умерших в больнице, но и тех, кто скончался дома, но был приписан к больнице. А также прокуратура направляла сюда тела тех, чья смерть или особо интересовала городские власти, или вызывала у следственных органов сомнения. Так что у патологоанатомов работы всегда хватало. Впрочем, сюда попадали лишь «элитарные тела». Всякие умершие бомжи или неопознанные трупы отправлялись в центральный городской морг.

Гриня бывал на приёме тел, их раздевании и первичном обследовании, ходил с санитарами в холодильные камеры, наизусть помнил, где какое тело помещено. На одевании перед положением в гроб тоже присутствовал. Но больше всего, конечно же, он любил операционный зал. И знал уже, наверное, все тонкости препарирования. Поскольку врачи во время работы имели обыкновение обсуждать с ассистентом свои действия. А если тело было «криминального происхождения», то практически каждое движение врачом называлось вслух, а работник прокуратуры повторял, записывая:

- Сердце - вес сто шестьдесят два грамма, спайка на левой верхней доле и дуге аорты, желудок трубковидный… Левое лёгкое проткнуто два раза, сонная артерия перерезана. Заметны следы защемления кровеносных сосудов, что говорит об удушении…

Гриня старался подойти поближе, чтобы всё хорошо видеть. На него уже давно не обращали внимания, привыкли. А ему нравилось всё: глубокие разрезы на теле, вскрытые брюшные полости, вид извлечённых внутренних органов. И даже визг электрической хирургической пилы, вскрывающей черепа, хотя не все врачи выдерживали спокойно этот звук.

Когда, ещё через год, Грине дали первый раз сделать надрез на трупе, он был счастлив. Врач, - кстати, тот самый, который когда-то сказал: «Малыш, тут страшно», - надел на него огромный пластиковый передник, укрывший мальчика от шеи до щиколоток, резиновые перчатки, показал, как держать хирургический нож. И изумился тому, как одиннадцатилетний мальчик легко и ровно повёл сталью, как спокойно помогал себе левой рукой - отводил в сторону края разрезанной плоти, неживой, но всё же человеческой.

- Талант! - сказал восхищённо. - Может быть, даже будущий гений патологоанатомии!

Бабушка стояла рядом. Взгляд у неё был размягчённый, ободрительный, что бывало крайне редко. Ни она, ни врач знать не знали, что Гриня уже не раз так же легко, ровно и спокойно резал живую плоть - котов и собак. Искромсанные трупики животных находили на пустыре за домами. Среди жителей округи ходили слухи и о кровожадных голодных бродягах, и о набегавших из пригородных лесов волках, и даже об оборотнях. Но никто не мог заподозрить в жестокости маленького, худенького одноухого мальчика, белобрысого, с наивным взглядом блекло-голубых глаз…

В морг часто приходили родственники людей, умерших дома - таких, которых похоронить предполагалось лишь через день-два. Они просили бабушку помочь поддержать тело в приличном состоянии. Именно за ней закрепилась слава специалиста в этой области. За определённую плату бабушка охотно соглашалась, складывала в сумку бутыли с формалином, другими лекарствами, шприцы, какую-то мазь, звала с собой Гриню. Они шли в дом умершего, и там, попросив всех посторонних выйти, бабушка колдовала над телом. Гриня не отходил, подавал ей один за другим препараты, смотрел, как она всаживает толстую иглу большого шприца в обнажённый желтый живот. По мере того, как игла входила всё глубже, у него сердце колотилось всё сильнее, что-то сладко ныло и тянуло около пупка и ниже…