Читаем Обмани-Смерть полностью

– Ты нелюбопытен, Том, не интересуешься тем, что я делаю.

Так Хелен впервые заговорила со мной о своей книге. Она часто упоминала некоторые свои идеи, но в подробности не вдавалась, и я не воспринимал их как плод многолетнего труда. Долгого внутреннего пути. Мотор иногда глох, но машина не останавливалась. Хелен анализировала замечания, искала новые решения, бесстрашно выбирала иные направления, неверные или опасные, иногда блестящие, возвращалась назад и воспринимала даже маленький шажок вперед как победу. Когда я «встроился» в жизнь Хелен, творческий процесс разблокировался, хотя причинно-следственная связь была неясна даже ей самой. Роман наконец обрел внутреннюю логику и формат, поэтому она захотела узнать мое мнение.

Любовь, объяснила Хелен (не уверен, что все правильно понял), нынешняя любовь не имеет ничего общего с прежними чувствами наших родителей. Она превратилась в чисто дарвиновское понятие, вытекающее из освободившейся от предрассудков теории эволюции. Долгие тысячелетия человек был сосредоточен скорее на воспроизводстве, чем на самосохранении. Все изменилось в двадцатом веке: ни у кого не спрашивая разрешения, женщина вторглась в игру сексуальной селекции, бывшей до того прерогативой «самцов». Общеизвестно, что мужчины всегда боролись друг с другом за доминирование, но это осталось в прошлом: женщина взяла власть в свои руки. Научный прогресс освободил ее от многовековой гегемонии мужского пола. Как только женщина научилась контролировать процесс зачатия и зарабатывать на жизнь себе и своему потомству, мужчина оказался пригоден для одной-единственной вещи – любви. Настоящей, вечной и… недостижимой. Шанс на то, что два человеческих существа будут развиваться параллельно и гармонично, стремится к нулю. Цена взаимных уступок и самоотречений высока, но каждый из партнеров платит ее из страха перед одинокой старостью.

Итак, женщины завоевали новый статус и стали сами выбирать себе мужчин – естественно, самых развитых, то есть самых красивых, работящих, понятливых, успешных, наделенных даром сочувствия, умеющих адаптироваться.

Ночь была долгой. Мы проговорили до утра, вернее, говорила Хелен, а я слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. Она обожала создавать теории, а я слишком любил ее, чтобы объективно судить об их ценности. Одни рассуждения казались мне существенными, другие нелепыми, но это не имело значения. Хелен, журналистская душа, стремилась объяснить мир, сделать его более понятным и часто просто повторяла или перефразировала чужие выкладки и постулаты. Я не исключал, что мир вообще непостижим, но держал эту догадку при себе. Когда прозвонил будильник, Хелен как раз объясняла, что женщины выиграют эволюционную битву, потому что мужчины как вид не способны быстро приспосабливаться. Женщина всегда даст мужчине сто очков вперед, ведь она мутировала. А он нет.

– Ты не в счет, милый…

Хелен едва справлялась с нетерпением, не выпускала из рук телефон, по двадцать раз на дню звонила Сьюзан и задавала один и тот же вопрос: «Есть новости?» По расстроенному лицу становилось понятно, что продюсер тоже ничего не знает. Если я обращался к Хелен, она едва слушала или, того хуже, посылала меня к черту, трижды летала в Италию, один раз в Милан и два – в Рим, и возвращалась последним рейсом, совершенно измотанная.

Как-то ночью, около четырех, меня разбудил запах табачного дыма. Хелен рядом не было. Я удивился. Дверь в гостиную была приоткрыта, там горел свет, Хелен лежала на диване, свернувшись клубочком, и курила сигарету с ментолом, зажав в руке мобильник.

– Что с тобой?

Она подняла глаза – в них плескалось беспокойство, – открыла рот, шевельнула губами, и я ринулся в ванную за слуховыми протезами.

– У меня проблема, Том, очень серьезная проблема, и я не знаю, что делать.

Она взяла с меня слово, что я сохраню в тайне то, что она мне расскажет. В курсе только Сьюзан, они долго это обсуждали, но решения не нашли. Я взял стул и сел напротив Хелен, которая продолжала дымить, прикуривая одну сигарету от другой.