Читаем Обледенение полностью

Дворик был самым обычным: бессмертные заросли у ограды, редкие куски изросшегося газона, галька то тут, то там, дорожка из кирпичей, пара облезших лежаков близ крыльца, и он не ошибётся, предположив, что за домом – посадки огурцов в навозной теплице и десяток палок с томатами. Дом также не был чем-то незаурядным: белая панельная постройка с облицовкой, видимо, из той же гальки, что и на земле, и всё это счастье прикрыто красной металлочерепицей, бывшей здесь как мерседес перед крыльцом опустошённой муниципальной поликлиники. Обычная летняя дача. В этом году они ничего не узнают, да и в следующем – не скоро.

Последний дом уже сам по себе был хорош. Бояться было нечего. Действительно, а чего бояться, если ты уже обстряпал дюжину домов?

Вольной походкой он прошёлся до крыльца, взобрался по ступенькам, покрытым лепестками облезшей оранжевой краски, к двери. Вырвал импровизированную петлю для навесного замка из здоровенного гвоздя пяткой лезвия, отворил тяжёлую цельнодеревянную дверь. В лицо ударил ещё тёплый домашний воздух – уютный поток. От неожиданности Дмитрий Петрович выпустил тяжёлый, болезненный вздох из прокуренных лёгких. Вновь невыносимые образы и мучительные воспоминания – фантомные боли. Вновь её лицо: вот Лиля в бездонной дыре, а потом вдруг – лишь деревянная крышка-разлучница, и сердце рвётся на части.

Его лицо покраснело, а сердце и вправду сдавило, в глазах забелели хлопья нереального снега, отчего пальцы мучительно стянули кожу на груди, его тело с грохотом свалилось на пол, а топор оставил выбоину в деревянном полу крыльца.

Минуту или две, он лежал вроде полупустого мешка с картошкой, но вот дышать стало легче и, хотя легкие всё ещё работали навзрыд, взор прояснился.

«Пора заканчивать и валить отсюда…»

Возможно, он просто устал от долгой тяжёлой работы. И действительно ладони и пальцы, как бы в подтверждение данного умозаключения, начали зудеть, вроде вампиров на свет или святую воду.

«И, видимо, пришло время бросать курить…» – думал Дмитрий Петрович, потихоньку поднимаясь по стене, так же, как и упал – вытягиваясь по ней вверх. Он явно был болен, но тем ли…

Вздохнул. Шаг, второй, и в нескончаемом вихре падений двинулся вглубь дома.

И здесь не было ничего необычного. Самый привычный пол из широких досок, десятки раз крашенных, видимо, той же самой краской, что была и на крыльце, покрытый самым традиционным ковром под турецкий стиль, на котором стоял, чтобы не двигался, самый обычный красный (уже розовый) диван с мерзкими деревянными подлокотниками то ли из ДСП, то ли из ДВП, стены были уделаны белыми в жёлтый горошек обоями, но венцом всего была здоровенная, нет – титаническая безрамочная плазма. Она стояла напротив дивана и сразу было понятно, что именно составляло здешний досуг. Лишь странно было Дмитрию Петровичу, как он не заметил сразу этакую бандурину. Ещё с минуту, уже вплотную, он стоял и тупо глядел в пиксельную гладь, поражающую своим размахом. А потом плюнул и пошёл искать кухню. Чего он, плазм что ли не видел?

Кухня была тут же, за дверным проёмом, направо из гостиной. Намётанный глаз сразу обнаружил, что искал, перешагнув взглядом небольшой столик на троих, застеленный зелёной в белый горошек резиновой скатертью, типовой белый кухонный гарнитур, расположившийся тут же слева от входа на кухню, даже не обратил внимания на абсолютно лишние здесь белые обои и ныне серую напольную плитку – ничего он не замечал.

Дмитрий Петрович обхватил топорище двумя руками, закинул колун за плечо для размаха, и в два широких прыжка, будто готовился перепрыгнуть через планку на высоте шести метров, оказался перед ним, врубив со всей безумной мощью колун в плоть металлического исполина, извлекая страшный скрежет, подобный тому, что трогательно извлекается из невидимых струн стеклянной тарелки вилкой.

– Сдохни, тварь! Умри! Проклятие рода людского! – орал Дмитрий Петрович на холодильник.

Он ударил второй раз, вновь оставив в алюминии каплеобразную рану, да так, что дверь выгнулась и раскрылась.

– Да я тебя изрублю в клочья! порождение! одержимого! ума! – слюна летела во все стороны, а слова будто гавканье здорового разъярённого питбуля.

– Именем Ордена Стулти1! – Дмитрий Петрович достал из нагрудного кармана рубахи небольшой блестящий крестик на серебряной цепочке редкого плетения, взялся за цепочку, – Я нарекаю тебя именем Иисуса, Бога моего, тварью адской, проклинаю на вечные страдания за скверну твою!

Дмитрий Петрович перекрестил холодильник, встал сбоку, взялся за задний угол и уронил двухметровую глыбу. Холодильник упал с такой силой, что от грохота у него на мгновение заложило уши, а пара навесных шкафов упала в раковину и на стеклянную плиту, разбив последнюю, а доселе незамеченные часы с кукушкой также покинули свой пост и разразились криком. Кухня представляла собой жалкое зрелище: разбитая в клочья стеклянная утварь, ещё катающаяся рюмка с принтом осла и надписью «а не послать ли нам гонца», случайно оставленное молоко, теперь вытекающее из искорёженного холодильника, без умолку кричащая кукушка.