Читаем Обезьяний остров полностью

— Не хотите, как хотите, а если что, то стоит лишь пониже спуститься, не понимаю, чем я вас смутила, все очень просто.

Борис Арнольдович высунулся из гнезда, глянул вниз и сразу отвел глаза.

— Я, наверное, привыкну со временем.

— Бог с вами. Но все равно вылазьте, а то подумают, будто вы — лентяй. А вы же не лентяй?

Снаружи была невозможная толкотня. Никто не разбирал своих деревьев и чужих, все скакали, летали, ползали, жевали свои одинаковые завтраки, переговаривались, переругивались. Изредка мелькали голубые повязки из пластика. А многие были заняты делом, суть которого Борис Арнольдович постиг отнюдь не сразу. Приглядывался да приглядывался. Как одни блаженствуют в самых живописных и самых свободных позах, а другие шарят в их шерсти да щелкают зубами. А потом роли меняются. Ищутся! — пришло наконец подходящее слово.

— Ищутся? — вопросительно повторил он, показывая пальцем.

— Да, а вы как думали, это у нас одна из утренних гигиенических процедур, шерсть есть шерсть, она без блох не бывает, — ответила Нинель невозмутимо, яростно царапая спину о шершавый ствол, — вы обрастете — и у вас заведутся. Нормальное дело.

— Да что они мне все пророчат! — досадливо поморщился Борис Арнольдович.

— Калька! Лизка! Да встанете вы наконец, или мне прутиком вас поднимать! В школу опоздаете! — вдруг неожиданно и пронзительно вскричала Нинель возле самого уха Бориса Арнольдовича.

Она прыгнула к соседнему кокону, засунула голову в него, что-то там произнесла вполголоса, слов нельзя было разобрать, и только после этого, широко зевая и потягиваясь, дети стали вылезать из нагретого гнезда. Но уже через пару минут они яростно выкусывали паразитов из материнского меха, а потом она обеспечивала их таким же блаженством.

Борис Арнольдович стоял на своей ветке, привалившись к стволу, разглядывал копошащийся там и сям народ и не знал, чем заняться. Точнее, он твердо знал, чем ему более всего хочется заняться, но не видел вокруг никакой возможности для этого.

— А вот где бы я, к примеру, мог умыться, — сказал он запросто.

Но какое неожиданное и сильное воздействие оказали эти его, как ему представлялось, совершенно невинные, нейтральные слова на окружающих! Боже мой! Калерия и Лизавета разом заскочили обратно в гнездо, отовсюду послышались сдержанные смешки, а Нинель густо покраснела.

— Ну что, что он такого сказал?! — громко произнесла она, быстро подавив замешательство и ни к кому конкретно не адресуясь. — Только совершенно невоспитанные могут в подобных случаях позволять себе несерьезные смешки! Откуда Борису Арнольдовичу знать, что у нас прилично, а что — нет? Небось ему из-за нас тоже иногда неловко. Верно, Борис Арнольдович?

Он энергично закивал. А сам при этом думал: «Слава Богу, на сей раз дело не в политике и государственных секретах! Но вообще-то зря она их отчитывает. Если я, по их меркам, сморозил нечто неприличное, ну, как бы воздух испортил, то правильней сделать вид, будто ничего не произошло…»

А все равно умыться охота. Прямо мочи нет. Да и плавки простирнуть не мешало бы. Одеться бы. Тело одежды просит…

К нему вдруг непринужденно подскочил Самуил Иванович.

— Доброе утро, уважаемый Борис Арнольдович! Как спали? Хорошо? Ну и прекрасно!

Самуил Иванович взял Бориса Арнольдовича под руку, так берут под руку, чтобы отвести в сторонку и объяснить нечто конфиденциальное, но куда поведешь не умеющего ходить?

— Вы извините, дорогой Борис Арнольдович, что так бесцеремонно вмешиваюсь, но мне кажется, вы сейчас пребываете в некотором недоумении, и вам просто необходимо чье-либо разъяснение. Понимаете, мы, конечно, умываемся по мере необходимости, у нас на Острове есть для этой цели специальные места общего пользования, конкретно, две речки есть, где все это и происходит, ну, там, умывание, еще, я не знаю, что. Что надо. Но дело сие — сугубо интимное, Боже упаси говорить о нем в присутствии детей или дам. Лучше вообще не говорить.

В общем — мой вам дружеский совет — потерпите еще несколько дней. Научитесь без посторонней помощи передвигаться, тогда уж… Но, конечно, если вам невмоготу, мои ребята могут вас и сейчас отнести…

Конечно, все это произносилось исключительно шепотом.

— Ой, что вы! — вынужден был также шепотом запротестовать Борис Арнольдович. — Не стоит беспокоиться, я, конечно, потерплю. В конце концов, это же не…

Он слегка замешкался.

— Вот именно! — сказал Самуил Иванович громко и перепрыгнул на свое дерево. Оттуда махнул рукой и смешался с остальными горожанами.

Так и пришлось завтракать без умывания. Уже второй раз. Можно себе представить, какими были к этому моменту руки Бориса Арнольдовича. Впрочем, у Нинели руки были ничуть не чище, но это совсем не влияло на аппетит. Сок плодов стекал по рукам и подбородку, так и высыхал липкими полосками, которые сперва выделялись на остальном фоне белизной, а потом, наоборот, чернотой.

— Хорошо! — сказала Нинель не без иронии, заканчивая трапезу и облизывая руки длинным тонким языком. — Общественная пища гораздо вкуснее добытой своим трудом…

И сразу перешла на деловой тон.