Читаем «Обезглавить». Адольф Гитлер полностью

— А вы садитесь, Александр Александрович, — предложил кресло Марутаев, про себя отметив, что лицо Шафрова потемнело, глаза подсеклись и под ними резко обозначились траурные тени, отчего выглядело оно предельно уставшим. И то, что он смотрел виновато, пряча глаза в сторону, что дольше обычного отдувался, восстанавливая сбивчивое дыхание, что замедленно вытирал платком вспотевший лоб казалось в поведении Шафрова каким-то неестественным.

— Совсем старым стал, — продолжал он жаловаться, — Вроде бы и недалеко до вашего дома, а долго пришлось подгребать. Сердце так и колотится, — прижал он руку к груди.

Марина открыла буфет, достала лекарство и подала Шафрову.

— Рано тебе в старики записываться. Ты должен на Родину молодым от счастья вернуться.

Шафров выпил лекарство, закрыл глаза, словно прислушиваясь, как тяжело перекатывались в голове нерадостные мысли. В дом Марутаевых он пришел с плохими вестями и, щадя ранимую натуру дочери, не решался сказать о них с порога.

— Дай-то Бог старому моряку увидеть берег родной, — ответил он с насильственной бодрецой, но тон этот выдержать не сумел и, минуту помолчав, дрогнувшим голосом печально продолжил: — Жаль только, что этот желанный берег достичь нелегко.

Искусственное оживление, поддерживать которое у Шафрова не хватило сил, не понравилось Марине.

— Как это понимать? — спросила она и ощутила как в грудь к ней стал заползать неприятный давящий сердце холодок. Она опасливо посмотрела на Шафрова и он не выдержал ее взгляда.

— Я был в советском посольстве,— потерянно ответил он и опустил голову, будто покорился судьбе. Ему стало жалко словно в ожидании смертельного удара застывшую перед ним Марину.

— Ну, и что? — услыхал он ее ослабленный голос, упавший до испуганного шепота. — Что там тебе сказали?

Шафров медленно поднял на нее виноватый взгляд и ему бросилось в глаза, как по шее Марины от воротничка платья до подбородка прошла нервная рябь и, перевалив на щеки, разлилась по лицу холодной синевой. Поняв ее состояние, он попытался смягчить жестокость своего сообщения и, как мог успокаивающе, мягко ответил:

— Консул уведомил меня, что решение о нашем отъезде откладывается на какое-то время. Что…

Марина охнула, обессиленно опустилась на стул и Шафров тот час умолк.

— Почему откладывается? — глухо прозвучал вопрос Марутаева. Шафров участливо посмотрел на моментально сникшую Марину и на его лице появилась болезненная гримаса сострадания к ней.

— События в Европе вносят осложнение в наш отъезд,— щадяще ответил он, хорошо понимая, что сдержанным тоном не прикрыть страшной правды.

— Какие события? — простонала Марина.

— Война в Европе, дочка.

— Война?… — переспросила она отчужденно. Разум ее отказывался воспринимать то, что стало на пути возвращения на Родину. — О, да, да, война, — шептала она, одеревеневшими губами, будто с трудом постигая значение этого слова, — Война в Европе… война…

— Александр Александрович, вам отказали в посольстве? — осторожно уточнил Марутаев, плохо скрывая тревогу.

— Нет, конечно. Там работают люди достаточно тактичные. Они дали понять, что война — не время для возвращения.

— Война… Война… Не время для возвращения на Родину? — в тягостном отчаянии метался голос Марины — Война… — Она вдруг встрепенулась, и заговорила оживленно, словно открыла какую-то надежду. — Но при чем тут Бельгия? Ведь король Леопольд еще в тысяча девятьсот тридцать шестом году провозгласил нейтралитет. Об этом знает вся Европа. Знает Гитлер. Бельгия нейтральна!

— Нейтралитет, — проговорил с осуждающей иронией Шафров, — Дай Бог королю сохранить этот нейтралитет. Но, если смотреть правде в глаза, то события в Европе не оставляют надежды на это. Война на пороге Бельгии, и Гитлеру нет дела до ее нейтралитета. Надо готовиться к войне, дети, — закончил он и его старческие глаза человека, умудренного жизнью и пониманием военной ситуации в Европе, налились печалью.

Могильная тишина заполнила квартиру, будто сплошной сырой пеленой обволокла Марутаевых и Шафрова, отчего им стало безрадостно и холодно. Они так настроили себя на положительное решение в советском посольстве их судьбы, так были переполнены радостью возвращения на Родину, что совершенно уверовали в свое близкое счастье и поэтому ошеломляющее известие обрушилось на них со всей беспощадной жестокостью, повергло в оцепенение.

— Это… Это невозможно, — послышался в тишине квартиры переполненный горечью голос Марины. Она задыхалась от мучительной боли, от сознания беззащитности перед судьбой в Брюсселе. — Я так хочу на Родину, так хочу в Россию, что не могу и не желаю признавать никаких осложнений. Я хочу в Россию!

Она тяжело поднялась, подошла к окну, прижалась к холодному стеклу лбом и какой-то промежуток времени стояла неподвижно, словно окаменела. Ей хотелось плакать громко, навзрыд, но для такого плача не хватало сил и поэтому в глазах ее застыли невыплаканные слезы по своему счастью, безжалостно отсеченному войной.

— Фашизм… — послышалось от окна, — Нацизм… Гитлер… Я ненавижу их! Будь они прокляты! — Голос Марины внезапно осекся и она вновь умолкла.