Читаем Объект Стив полностью

— Нам приходилось держать ориентацию на точность. Или ориентировку.

— Так или иначе.

— Нам приходилось подходить к этому как ученым.

— Если мы не ученые, то кто мы?

— А если мы что-то другое, то кто тогда ученые?

— Итак, — сказал я. — Сколько мне осталось?

Кадахи ждал меня на углу возле дома. Похоже было, что там произошла какая-то авария. Грузовики новостных служб и машины радиостанций перекрыли почти весь квартал. Кадахи накинул мне на голову куртку и повел меня по взрытому корнями тротуару к моей двери.

— Не отвечай этим стервятникам, — сказал Кадахи.

— Каким стервятникам? — спросил я.

И тут они налетели, начали давить и клевать меня сквозь ворсистый чехол.

— Каково чувствовать, что умираешь?

— Вы верите в то, что умираете от скуки?

— Когда вы в последний раз общались с мамонтом?

Кадахи заорал на них, и они заткнулись. Я почувствовал, как он прикрыл огромными руками мою голову.

— Подонки, — сказал Кадахи, запирая за нами дверь. — Господи, был бы со мной Влад. Уж он-то знал, что делать с журналистами.

Я скинул куртку на пол.

— Что со мной происходит? — спросил я.

— Черт его знает, — ответил Кадахи. — Почему не дадут человеку спокойно умереть?

— Я в отличной форме, — сказал я.

— Еще бы.

— Я просто ходил в клинику провериться.

— На этом тебя и подловили.

Он открыл бутылку водки с запахом говядины и включил телевизор. Женщина в брючном костюме вела репортаж со ступенек моего дома. Она теребила металлическую спираль в ухе.

— Да, Майк, — сказала она. — Судя по всему, он забаррикадировался в этом доме, который вы видите у меня за спиной. И, если честно, не могу сказать, что я его виню. Кому хочется быть лидером гонки в небытие? Но есть и другой вопрос, Майк, который, мне кажется, вы огласили или, быть может, с которым уже согласились. Откуда нам знать, что это единственный человек на планете с синдромом Голдфарба-Блэкстоуна, или ПОCИВ, как стало вдруг всем известно? Сложно поверить, что этот мужчина, так называемый Объект Стив, является единственной жертвой смертельной скуки в этом городе. А если есть и другие, умирают ли они? Может быть, мы все умираем? Может быть, мы всегда умирали? Пока еще рано говорить.

— Это безумие, — сказал Кадахи. — Массовая галлюцинация. Я о таком читал. В дороге и на сборах начинаешь много читать. Вынужденное бездействие. Кафе. Становишься образованным. История полна подобных феноменов. Все это сдует.

— Что-то я не заметил, чтобы сдувало, — сказал я.

— Его лишь начало сдувать, дружище. Сдутие — это целый процесс. В любом случае, сейчас тебе нужно подумать о более важных вещах. Ты по-прежнему — на индивидуальном уровне — умираешь.

— Но я в отличной форме, — сказал я.

— Форма к делу не относится, — сказал Кадахи. — Хотя бы это наука доказала.

Теперь на экране появился человек, которого я знал. Он сидел за офисным компьютером, и его жидкие волосенки сливались с узором обивки на стенах.

— Я могу сказать об объекте только одно, — сказал этот человек, — он всегда покупал пончики для своих коллег.

— Печенье, — сказал я. — Оно лучше пончиков.

— Все нормально, — сказал Кадахи. — Успокойся.

— Но это были не пончики.

— Все нормально, — сказал Кадахи.

— О чем они говорят, какая скука? — сказал я. — Мне никогда не было скучно. Я был одиноким, уставшим, в депрессии, конечно. Но не скучал.

— Я думаю, это просто эвфемизм, — сказал Кадахи.

— Эвфемизм чего? — спросил я.

— Кажется, я чего-то не втыкаю, — ответил Кадахи.

И примерно вот тут я заплакал. Таким плачем, когда через некоторое время ты уже не уверен в том, что плачешь именно ты. Какая-то мокрая сила вздымается и изгоняет твои другие «я». Ты — лишь метание и судорога, сплошные слезы. Ты сворачиваешься эмбрионом, и все твои мысли — удары. Фразы проходят сквозь тебя. Целый град ударов. Затяжной град. Утешения нет. Облегчения нет. Рука успокаивающего Кадахи — шмат горячей окалины. Мир — щель между гнутыми полосками жалюзи. Шум города, гул дома, шипение телевизора — ветер.

Я заснул; проснулся оттого, что кто-то поднес чашку к моим губам.

Фиона.

Люди в «стетсонах» сумрачно скачут мимо фасадов городка-призрака и выезжают на пиксельную равнину.

— Мне нравится этот эпизод, — сумрачно сказал Кадахи.

— Фенхелевый суп, — сказала Фиона. — Ешь.

— Они обречены, — сказал Кадахи. — Они знают, что обречены, они знают, что их единственное преимущество — в этом знании. А армия злобных мексиканцев уже поджидает их, уже готовится сделать из них решето.

— Я бы хотела посмотреть на эту историю глазами самих мексиканцев, — сказала Фиона. — Документы, хотя бы какие-то устные байки.

— «Устно-ебайки»? — ухмыльнулся Кадахи. — Ну еще бы!

— Пошляк.

— Что происходит? — спросил я. Я понял, что им еще нужно привыкнуть — к моему состоянию, к своему пониманию моего состояния. Меня беспокоило, что я сумел проспать слишком долго. Умирающий человек очень много спит — наверное, его покидают силы.

Мне нужны были все силы, что оставались в моей компетенции, на что хватало моих знаний.

Кадахи отключил звук у обреченных всадников.

— Папочка, — сказала Фиона.

— Итак, — сказал я, — ты услышала. И приехала.

— ПОВИС, — сказал Кадахи.