Читаем Объект Стив полностью

— Ей скорее нужны тоннели, — сказал Трубайт. — Влажные теплые тоннели.

— Чего?

— Скажем так, она всерьез арендовала кое-какую собственность на острове Лесбос.

— Рени — лесбиянка, — уточнил ДаШон.

— Да ладно, используй клинический термин.

— А тебе-то чего? — поинтересовался я.

— А мне много чего, — ответил Трубайт. — Ты что, из полиции нравов, что ли? Смотри, если парни хотят ебать друг друга, так по мне — это круто. Это метод Сократа, блин. Но когда баба бабу… Я считаю, что это неприемлемо.

— Потому что они не приемлют тебя.

— Ну дак.

— ДаШон, — спросил я, — а ты откуда?

Младший капрал поднял голову.

— Горы Рамапо.

— Там все так одеваются?

— Это точная копия формы, которую носили гессенские наемники во время твоей колониальной войны.

— Моей войны?

— Не думаю, что Отцы-Основатели думали о таких, как я, когда писали свои бессмертные слова свободы. Мы потомки сбежавших рабов, индейцев и гессенских дезертиров. Врагов вашей славной республики.

— Не помню, чтобы я что-нибудь подписывал, — ответил я.

— Он единственный Джексон Уайт, который хотя бы в колледж попал, — сказал Трубайт. — Остальные живут в маленьких дерьмовых лачугах, со сломанными антеннами на крышах.

— Я не белый, и зовут меня не Джексон, — сказал ДаШон. — И скоро нам протянут кабельное.

— А что привело тебя в Центр? — спросил я.

— А что приводит сюда любого из нас? — ответил он.

— Я здесь, чтобы излечиться.

— ДаШон тут из-за этого долбаного яйца на шее.

— Базедова болезнь? — спросил я.

— А у кого ее нет? — спросил Бобби Трубайт.

— Мы работаем над моей щитовидкой, — сказал ДаШон. — Помимо всего прочего.

— Попутного ветра, приятель, — сказал Трубайт.

— Убавь поток негативных ионов, будь добр, — сказал ДаШон.

— Иногда он такое говорит, — объяснил Трубайт.

— Я говорю это сейчас, — сказал ДаШон, встал и пошел к тележке со своей тарелкой.

— Зачем быть таким говнюком? — закричал Трубайт ему вслед. — Ты и так психованный урод. Зачем тебе лишние проблемы?

— Умеешь ты с людьми, — заметил я Трубайту.

— Я правдолюб. Так я тут и очутился.

— И все?

— Ну, еще из-за наркоты. Ты не читаешь профессиональные журналы?

— Только не твоей профессии.

— Ну да, я забыл. Ты делаешь вид, что я не знаменитость. Ладно, по фиг. Я долго кочевал из тюряги в тюрягу. Моя проблема — в масштабах моего таланта, Менеджер предложил мне это место. Увидел где-то рекламу. С тех пор я этого менеджера не видел и не слышал. Оно и к лучшему. Сейчас я постигаю глубинный смысл. Типа, на хрен мне снова телевидение. Если только не высококачественное.

Кто-то постучал по стакану с водой. Я подумал о всех сегодняшних столовых приборах и серебре, с которыми мне утром придется вступить в интимные отношения. Пэриш кричал ура моему посудомойству, говорил, что я интуитивно овладел этикой пузырькового танцора: теперь мимо не проскользнет ни одна грязная или похоже-грязная вещь. Стук стал громче, и шум в комнате стих. Генрих встал перед очагом.

— Люди восстановления и искупления, — сказал он. — Я надеюсь, что говорю за всех нас, когда говорю нашему брату Пэришу на кухне касательно нашей трапезы: молодец, отличная работа! Но теперь мы должны перейти к более скорбным делам, а именно — к исполнению наказания, к которому был приговорен молодой Лем Бёрк за преступления против общины и вопиющие нарушения «Догматов». Лемюэль, будь так добр.

Мальчик встал.

— Пожалуйста, — тихо сказал он. — Пожалуйста, не надо.

Эстелль Бёрк рыдала в дверях. Олд Голд держал ее под руки и пытался заткнуть ей рот, а она отбрыкивалась.

— Прошу вас, — снова сказал Лем. — Я обещаю, что больше не буду.

— Что не будешь?

— Делать эти вещи.

— Боюсь, — сказал Генрих, — тебе еще нужно продемонстрировать понимание собственных проступков. Каркас!

Это походило на большую вешалку на колесиках. Нэпертон вкатил ее в комнату.

И тут Лем заплакал.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо.

— Разоблачись! — скомандовал Генрих.

Лем был очень тощим — одна грудная клетка. Он закрыл промежность ладонью и посмотрел на мать — та все еще билась в руках Олда Голда.

— Поднять! — приказал Генрих.

Мальчика подняли за локти, просунули его ноги в ремни из сыромятной кожи и привязали его запястья у самых колес. Лем поболтался там немного, затем Генрих нагнулся и потрепал мальчика по волосам.