Читаем Объект Стив полностью

Я позвонил своей дочери в Школу для Отчужденных Дочерей. Мы с бывшей женой решили, что для Фионы это лучшее место, где можно цвести и развиваться. Мы-то с Марисой поженились сразу после школы — может, чтобы просто побыть бунтарями, впав во фракционность, как это бывает с ними, когда им нечего больше делать. И чем хуже все становилось, тем больше мы ворковали о своей преданности. Может быть, наша преданность была волдырем, и мы ждали, когда он, наконец, лопнет. Наверное, хотелось посмотреть на гной.

— Фиона, — начал я. — У меня есть новости.

— Только рассказывать не начинай, — ответила она.

— Я должен тебе рассказать.

— Расскажешь позже, — сказала она. — Дел по горло.

— Я расскажу тебе сейчас.

И я рассказал своей дочери, что умираю от чего-то такого, от чего не умирал еще никто и никогда.

— Редкое заболевание? — спросила она. — Ух ты, круто.

— Не редкое, Фиона. Загадочное. Слово «редкое» подразумевает, что есть и другие заболевшие. А я такой один. Или, по крайней мере, первый. Первопроходец. Представь себе глинобитные сараи, саранчу и дамские шляпки из хлопка-сырца.

— Я не догоняю, — сказала Фиона. — Ты что, плохо себя чувствуешь? Тебе доктора прописали ходить в шляпке?

— Я хорошо себя чувствую, — сказал я. — На самом деле для мертвеца я в отличной форме.

— Это из какой-то песни? — спросила Фиона.

— Может быть, — ответил я. — Может, я напишу песню.

— Мне пора, — заторопилась Фиона. — Я позже проверю, как у тебя дела.

— То есть проверишь, не умер ли.

Я был плохим человеком. Плохим мужем. Плохим папой. Точнее, даже не плохим. Меньше чем плохим, а это гораздо хуже. Но я заплатил за все. Точнее, я все еще платил за все.

— Пожалуйста, папочка, не надо так говорить, — сказала Фиона. — А что, если мы сейчас разговариваем в последний раз?

Она повесила трубку на слове «раз». Типично для ее отчужденности. Типично для ее неверия. Я решил, что она решила, что это какая-то песня или игра. А как иначе, если тебе тринадцать и в тестах ты лишь чуточку не добираешь до гения? Когда ей придется выбирать костюм, в котором меня похоронят, — тогда и поверит. Когда ей придется выбирать урну, в которую ссыпят мои сгоревшие кости.

Будни я проводил в клинике. Философ и Механик хотели встречаться со мной как можно чаще, ведь я был особым случаем. Моя болезнь уже начала способствовать их карьере. Они работали над книгой по мотивам моего вскрытия.

— Выглядите великолепно, — сказал Механик. — Великолепно выглядит, правда?

— Блистательно, — сказал Философ. — Так и светится от этого таинственного разложения.

Мы сидели на мягких диванах в холле Салона Особых Случаев. Человек в черном мясницком переднике принес нам чай и лимонный пирог.

— А здесь где-нибудь можно выпить?

— Официально — нет, — сказал Философ, — но здесь можно.

Он достал из кармана куртки бронзовую фляжку.

— Бренди? — спросил я, понюхав содержимое.

— Коньяк, — ответил Философ. — Плюс щепотка метамфетамина.

— Расскажите нам, — сказал Механик, — как вы справляетесь с эмоциональным потрясением, связанным с вашим нынешним состоянием? Как вы живете, зная, что умираете?

— А вы как? — ответил я.

Оба покивали, что-то пробубнили и что-то записали в своих блокнотах.

— Что? — спросил я. — Что вы делаете?

— Не знаю, что делает он, — сказал Философ. — А я просто делаю кое-какие заметки под грифом «совершенно секретно».

Оба они были ублюдками, но иногда мне казалось, что Философ еще и мудак.

— Вы уже сделали анализы?

— Это какие же? — спросил Механик.

— Те, что, по вашим словам, вы собирались сделать, чтобы точнее знать, сколько мне осталось.

— Остается, — сказал Механик. — Вы еще не умерли.

— Простите? — сказал я.

— Потрясающе, — сказал Философ.

— Мы провели анализы, — сказал Механик. — И, честно говоря, теперь мы в еще большем замешательстве. Увы, я не могу ничего добавить к тому, что мы уже сказали. Вы умираете. Умираете очень быстро. Все остальное для нас загадка, которую мы более детально исследуем в нашей будущей книге.

— Ваша книга, — сказал я. — На хер она мне не усралась. Что насчет лекарства?

— Лекарства от чего?

— Вы прекрасно знаете, что у этого нет названия, черт побери, — сказал я. — Вы сами не дали ему никакого названия.

— Видите, в чем проблема, — сказал Философ. — Кто выделит нам время, деньги и оборудование, чтобы мы нашли средство от безымянного заболевания, которым страдает один человек? Что нам делать — давать гала-представления для сбора средств на Борьбу за Спасение Стива от Какогототамита? Кстати, как вам мой самогон? «Качели» придают ему особый вкус, правда?

— Я не Стив.

— Не спорю, но все же ответьте.

— Нам нужны клиенты, — сказал Механик. — Или пациенты, если угодно. А пока их нет, я не знаю, что вам сказать. Мы сделаем все, что сможем.

— Все, что в наших силах.

— Что в нашей компетенции.

— На что хватит знаний.

Моя дочь отчуждена, бывшую жену стащили, сам я вот-вот загнусь от скоротечного Какогототамита. И я решил, учитывая такой жесткий и бессмысленный цейтнот, что пора грешить.

Грешить — значит веселиться, безобидно.