Читаем О вас, ребята полностью

Были у него «лимонка» и граната РГД. Сначала он швырнул «лимонку». Не дожидаясь разрыва, вскочил и замахнулся гранатой. Рука, напружинившись в броске, повела гранату вперед, но пальцы не успели выпустить рукоятку. В каменной коробке сгоревшего коровника взорвалась «лимонка», но мгновением раньше несколько пуль попало в его руку. Она бессильно повисла, как плеть. Граната упала почти у самых ног Сидорова, вздыбив облако огня и земли.

Стало тихо. Пулеметы замолкли. Деревня была взята. Сидорова отнесли в медсанбат.

Здесь солдат застрял надолго. Его не могли эвакуировать. Состояние у него было такое, что никакой тряски он бы не вынес. Правую ногу ампутировали, из груди и руки извлекли десятки мелких осколков. Голова солдата превратилась в белый марлевый шар с единственным отверстием на месте рта.

Впервые Сидоров очнулся через пять дней. Не застонал, не заговорил. Сестра видела, как он вытянул из-под одеяла левую руку, медленно ощупал забинтованную голову, скользнул пальцами по правой руке в гипсе. Потом пошевелил ногой, понял, что второй нет, и, уцепившись пятерней за край кровати, сдернул себя на пол.

Это был не бред. Он поступил так, как ему хотелось, и потерял от удара сознание.

Его опять уложили на койку, перебинтовали, натянули сетку, чтобы раненый не упал второй раз. Подошел врач, тихо погладил руку, которая беспокойно ощупывала сетку, и сказал:

— Это чтобы не упал… Сетка… Лежи и не волнуйся — не таких на ноги подымали.

— Меня не надо… — хрипло ответил Сидоров. — Воевать не смогу, а жить незачем.

— Ты, солдат, в барышню не превращайся! — грубовато сказал врач. — Верно, ноги нет! А руки — это тебе что, пустячок? И жить, и есть, и работать сможешь!

Из черной прорези в марле раздалось бульканье — не то смех, не то плач. Потом Сидоров затих и больше ни на один вопрос не отвечал ни слова. Есть он не стал. Лежал неподвижный и безучастный ко всему. С ним заговаривали, пытались узнать, о чем думает этот человек. Но долго ли поговоришь с белой марлевой маской, которая ни словом, ни движением не дает понять, что слышит и живет.

Врач делал все, чтобы всколыхнуть это полумертвое тело, заставить его бороться за жизнь. Он даже пошел на крайние жестокие меры.

— За самострел судят! — резко сказал он как-то, просидев два часа без толку у койки Сидорова. — А ты что делаешь? Вспомни о воинской чести! Ты ведь, как злостный членовредитель, моришь себя голодом!

Но и эти слова не подействовали.

В начале апреля на имя Михаила Алексеевича Сидорова пришла бандероль. Сестра принесла пакетик в палату и, поправляя подушку, сказала:

— Бандероль вам, Сидоров… Может, вскрыть?

Она положила пакетик на тумбочку и хотела уйти, но раненый вдруг зашевелился, белый шар головы отделился от подушки.

— Что ты сказала? — долетело до сестры.

Она повторила, обрадованная, что солдат заговорил:

— Бандероль вам заказная! Хотите, я открою ее и скажу, что там?

— Бандероль? — переспросил Сидоров.

— Ну да! Пакетик такой, а в нем что-то мягкое…

— Кому?

— Вам! Тут так и написано: Михаилу Алексеевичу Сидорову… Пакетик голубенький, а почерк детский. Вскрыть?

Голова солдата опустилась на подушку.

— Нет… Оставь тут! — сказал он и махнул рукой: — Иди…

Весть о том, что Сидоров заговорил, мигом долетела до операционной. Закончив обработку очередного раненого, врач зашел в палату. Сидоров лежал в обычной позе — на спине с небольшим поворотом на левый бок, но он уже не казался мертвым телом. Грудь дышала глубоко, приподнимая серое одеяло, шея была напряжена, а пальцы осторожно мяли голубой пакетик у закрытого бинтами уха.

Хирург почувствовал, что этот голубой пакетик может оказаться для раненого целебным лекарством. Надо только придумать, как лучше воспользоваться им. Не говоря ни слова, врач вышел, созвал сестер и строго наказал не дотрагиваться до бандероли, даже если раненый попросит вскрыть ее.

Это была излишняя предосторожность. Сидоров не выпускал пакетик из руки, а когда пальцы уставали, прятал его под одеяло.

Во время утреннего обхода он отрывисто спросил у врача:

— Глаза как?

— Глаза как глаза… Видеть будут, но открывать их еще рано, — ответил хирург и радостно подмигнул сестре.

— А когда? — послышался взволнованный голос.

— А это, батенька, у себя спроси! Есть надо, пить надо, жить надо! Понял?

Врач хитрил. За день до прихода бандероли он думал как можно скорее освободить глаза солдата от повязки, надеясь, что свет подействует на него в лучшую сторону. Но теперь хирург решил подольше не снимать бинтов. Расчет был простой. Бандероль взволновала и заинтересовала солдата. Он хочет увидеть, кто прислал ее и что находится в ней. Значит, появилась цель в жизни. Пусть же она подогревает его!

Конечно, могло случиться, что, увидев содержимое бандероли, солдат еще быстрее пошел бы на поправку. Но хирург не хотел рисковать. Кто знает, что там? Вдруг опять найдет на раненого апатия! Лучше выждать, когда он окрепнет.