Читаем О вас, ребята полностью

Наступили сумерки. В такое время чаще всего приходили к бабке «пациенты». Это объяснялось очень просто. Днем старухину избу обходили стороной. Никому не хотелось на виду у других наведываться к знахарке. Больные предпочитали иметь дело с Мотрей тайком, без посторонних глаз, без свидетелей. Каждый, кто заглядывал в ее избу, испытывал не то стыд, не то страх. Но болезнь и привычка заставляли не считаться с чувствами. Шли обычно не по улице, а задами — огородами. Шли и оглядывались, выбирая тропку поуже и потемнее.

Анфиса не была исключением. Она тоже тайком прокралась к избе Мотри и проскользнула мимо Захарки, который все еще сидел на пороге.

Отдышавшись в темных сенях, Анфиса спросила у него:

— Бабка-то дома?

Захарка не успел ответить. Старуха опередила его — приоткрыла дверь, юркнула из избы в сени и заговорила оживленно, как с дорогой долгожданной гостьей:

— Дома, дома… А как же? Милости просим!.. Ай-ай! Что? Никак с ручкой что-то?

Зоркие глаза были у старухи. Даже Захарка не приметил в темноте, что правая рука у Анфисы перевязана куском холстины, а Мотря сразу увидела повязку.

— Верно, с рукой, — подтвердила Анфиса. — Мучаюсь третью неделю… Брусок соскочил — чиркнула пальцами по косе… Все зажили, а большой гниет… Хуже и хуже… Дергает — аж под сердцем отдается! Разнесло — в кулак!

— Большой? — спросила старуха.

— Большой.

— На правой?

— Да.

— Сглазили тебя, милая! — решительно заявила Мотря. — Дурьян сквозь ранку пущают…

— Кто?

Старуха уловила в голосе молодой женщины нотки недоверия и тоном опытной гадалки затараторила, припоминая все, что знала об Анфисе и ее родственниках:

— Семья-то не малая, и у каждого по паре глаз. Одни добрые, а другие злые, стрекалистые. А палец большой — вот тебе и указ: ищи злой глаз у важной птицы-синицы. А палец на правой руке — вот тебе и второй указ: ищи справа от себя.

Недоверчивость Анфисы растаяла, уступив место мгновенной подозрительности. Вспыхнули недавние обиды. Таинственная птица-синица представилась Анфисе в образе драчливой горластой свекрови, которая сидит за столом всегда справа от Анфисы.

Бабка, почуяв, что нащупала больное место, пошла в наступление. Она схватила с лавки небольшой узелок с творогом, который принесла с собой Анфиса, протянула его женщине и, повысив голос, веско сказала:

— Узелок забери. Придешь в полночь на озеро — к осине. Тогда и принесешь, да не такой… А то… дурьян по жилкам пойдет, пойдет — в голову ударит — и поминай как звали!

* * *

Туман окутал озеро. Звезды с холодным равнодушием смотрели на землю. Спали деревья. Луна лениво выползала из-за горизонта. Донесся отдаленный собачий вой. На осине зашептались:

— Чей это завыл?

— Председателев… Дурной пес какой-то… Без толку воет!.. Говорят, луна на собак действует…

— Хватит! — прикрикнул на ребят Никита и чуть не упал со скользкого сука осины.

Чтобы удержаться, он обеими руками ухватился за ствол. Длинный рупор, склеенный из картона, скатился с его коленок и стал падать с сучка на сучок. Никита чертыхнулся, заерзал и хотел слезать с дерева, но внизу чернели головы и плечи ребят, со всех сторон облепивших дерево.

— Васька, слазь за рупором! Уронил из-за вас… — прошептал Никита. — Мне никак… Столкну еще кого ненароком…

Не испытывая особого удовольствия, Васька Дроздов с трудом отклеился от теплой спины сидевшего рядом с ним мальчишки и спрыгнул на землю. Он действовал с лихорадочной быстротой, стремясь поскорее возвратиться на старое место.

— На! — сдавленным шепотом произнес он, протягивая Никите рупор.

— Теперь замрите! — последовал в ответ категорический приказ. — Не говорить, не шевелиться, а то листья шумят… Скоро придут…

Замерла осина. Перестал выть пес. Луна беззвучно кралась по небу и постепенно светлела, будто улыбалась хитрости мальчишек и поощрительно подмигивала темноватыми глазницами: «Не бойтесь! Не выдам!»

Ничего не подозревая, бабка Мотря около полуночи встретилась с Анфисой за околицей спящего села, с жадным любопытством посмотрела на узелок, зажатый в левой руке женщины, отметила про себя, что он вырос в три раза, и бойко зашлепала в валенках к озеру. Анфиса, крадучись, сдерживая дыхание, пошла за ней.

Остановились под самой осиной.

Бабка вытащила из-под рваной накидки оловянный ковшик, обошла вокруг осины, помахала ковшиком в воздухе, сказала утробным голосом:

— Ух! Повезло тебе, молодуха!.. Стой и молчи!.. Отведу дурной глаз!..

Приплясывая и приседая, старуха поскакала к озеру, зачерпнула ковшиком воды, брызнула на Анфису из пригоршни, остальное выплеснула на осину и ударила ковшом по стволу дерева. Дребезжащий звук раздался в ночи. Бабка присела, приложила руки к уху, вытянула шею.

— Летят! Слышишь?

— Н-нет… Н-не с-слышу! — отозвалась Анфиса.

— Слушай! Летят! Летят! Близко уже!.. Слышишь? — провизжала старуха.

В это время зашелестели листья на осине, и Анфиса, прикрыв рукавом лицо, дрожа всем телом, ответила:

— С-с-слышу…

И тут, казалось, с неба прогремел усиленный, искаженный рупором голос Никиты:

— Анфиса! Слушай, что надо делать!

Никита выдержал короткую паузу и закончил: