У Ани от счастья дрогнуло и замерло сердце. Она остановилась. Рой мыслей пронесся в ее голове. «Картошка еще не остыла — она на пару… Мамочка не рассердится, что поздно… Алешу только будить не стоит… А сардельки? Часть полопалась в кипятке… Сколько же можно их варить! Но ничего! Худые она оставит своим! Да! Еще чай… Это быстро!.. Но какие же молодцы! Все-таки пришли!.. Дорогие мои!»

— Ребята-а! — закричала Аня, прижав руки к груди.

Олег остановился.

— А-анька! — услышала она радостный возглас.

И сразу же закричала, замахала руками вся цепочка. Олег закинул чемодан за спину и побежал к Шестеровой, высоко вскидывая колени. Вдруг он как-то странно уменьшился и исчез вместе с чемоданом. Послышался глухой шум и приглушенный крик. Потом что-то зловеще зашуршало — и большой кусок снежного карниза обрушился вниз. Там, где только что белел снег, зияла пустота.

Когда на виду у всех гибнет человек, многие теряются, не знают, за что браться. Нужен какой-то толчок, чтобы привести людей в движение. В такие секунды первое слово часто решает судьбу попавшего в беду. Найдется смелый человек — и другие бросятся за ним спасать погибающего. Но стоит трусу опередить события и удариться в панику, как страх может передаться и остальным.

Шестнадцать человек замерли у обрыва. Первое слово выкрикнул Вольт.

— Наза-ад! — заорал он и попятился. — Здесь обрыв!

И все отпрянули назад, а кое-кто даже побежал прочь.

— Куда-а! — с отчаянием и упреком закричала Аня. — Вольт!.. Вольт!.. Что же ты? Куда?..

Не услышав ответа, Аня скатилась по крутой, почти отвесной стене котлована, обнажившейся после обвала. Завязнув по пояс в сыпучей смеси песка и снега, она разбрасывала, разгребала руками холодное месиво. Она забыла о других. Она думала только о нем — о засыпанном, задыхающемся Олеге. Ее рука задела за что-то твердое. Аня с головой, как крот, залезла в снег, раздвигая его плечами, грудью, лицом. Она потеряла валенок и не заметила этого. Не заметила она и то, что вскоре рядом с ней замелькали еще чьи-то руки.

— Вот он! — выдохнул кто-то.

Олега подхватили, отнесли подальше от стены котлована. Аня опустилась рядом на снег, выдернула из-под мокрого пальто подол своего нового платья и вытерла Олегу лицо.

— Дыханье!.. Искусственное дыханье надо!.. — пробормотал Вольт, стоявший за спинами пионеров.

Аня нагнулась к Олегу и подула в забитые снегом ноздри.

Потом шутили: «Аня, как бог, вдохнула в Олега жизнь!» А сейчас все хотели чуда. И оно свершилось: Олег открыл глаза и чихнул…

* * *

Собрание началось ровно в пять.

Старшая пионервожатая от имени пионерской дружины поблагодарила присутствовавших на собрании шефов за оборудование мастерских. Затем перешли к выдвижению кандидатур на руководящие должности комбината.

— Начнем с главного, — сказала она, — с директора. Прошу…

Ей не дали закончить.

— Шестерову! — закричало сразу несколько голосов.

Все вскочили и под отрывистые дружные, как салют, хлопки начали скандировать:

— Ше-сте-ро-ву! Ше-сте-ро-ву! А-ню! Ше-сте-ро-ву!

Три „мушкетера“

Плюс и минус, как известно, — знаки сложения и вычитания. Но этим не исчерпывается их значение. В школьной практике плюсы и минусы существуют как дополнительные показатели знаний учеников. Пять с плюсом, например — это сверхотлично, превосходно. Бывает и такая отметка — три с «вожжами», то есть с двумя минусами. Это даже скорее не отметка, а знак, определяющий отношение учителя к ученику. Такую оценку ставят в том случае, когда знаний нет, а есть симпатия. Она-то и заставляет учителя выводить вместо полноценной заслуженной двойки «вожжастую тройку».

Салов, Никашин и Орлов — или, как звали их в школе, три «мушкетера» — как раз и были теми счастливчиками, которым вместо двойки часто ставили три с двумя минусами. Веселые и дружные, они отвечали невыученный урок с такой храбростью, что зловещая двойка не решалась усесться в журнале напротив их фамилий.

— Видите ли, — вдохновенно начинал Салов, когда его спрашивали, к примеру, о климате Восточной Сибири, — Сибирь издавна славится своими морозами. Не случайно во время проклятого царского режима она являлась излюбленным местом ссыльных.

— Я не думаю, что ссыльные были влюблены в Сибирь, — с легкой усмешкой возражал учитель.

— Вы совершенно правы! — тотчас соглашался Салов. — Не то чтобы влюблены… Просто их любили туда ссылать. Морозы в Сибири доходят до… В общем, с ртутным термометром там делать нечего.

Класс хохотал. Учитель безуспешно пытался скрыть улыбку. А Салов продолжал с прежним вдохновением:

— В наши дни советский характер простых советских тружеников преодолел вечную мерзлоту Сибири. Из места ссылки она превратилась в цветущий край. Мичуринцы-биологи стремятся к тому, чтобы она стала богатым плодоносящим садом. В годы великих свершений, когда мы успешно штурмуем космос, где царствует абсолютный нуль, Сибирь с ее морозами не может являться непреодолимой преградой.

Салов умолкал и выжидательно смотрел в глаза учителю, будто ждал нового вопроса, уверенный, что ответит на него так же блестяще.

Учитель с грустью спрашивал:

— Не выучил?