Читаем О Л. Мельшине полностью

В своих юношеских произведениях он характеризует себя человеком рефлекса и «душевного разлада».

…в душе моей – муки раздумья

И глухой, неустанный разлад:

До страданья, до слез, до безумья,

Молодые желанья томят!

Не дают они цели прекрасной

Безраздельно отдаться во власть

… И душа молодая не властна

Грезы личного счастья проклясть!

О «раздвоенности» его душевного мира свидетельствует также его юношеская любовь к первой и мрачной поэзии Бодлера.[6]

Его душевная» раздвоенность», его склонность к рефлексу окрасили его народничество ярким оттенком пессимизма. Они заставили его сосредоточить свое внимание исключительно на трагизме «безвыходных страданий», они заставили его говорить исключительно о «пасынках жизни». Светлая сторона народнического миросозерцания отошла в его произведениях на второй план; его произведения не одухотворяют розовые надежды народничества.

Среди писателей-народников он занимает такое же место, какое занимает г. Вересаев среди писателей противоположного лагеря. И Л. Мельшин, и В. Вересаев, оба веруют в свой идеал, оба ожидают наступления счастливой будущности для человечества, но оба рисуют картины текущей жизни в самых черных тонах, оба являются «трагическими» талантами.

Идеализации народа г. Мельшин не допускает решительно никакой.

Он, напр., выводит в своем главном произведении «В мире отверженных» «голодных, диких, невежественных, жестоких «представителей народной массы. Но все эти «голодные, невежественные или жестокие» – в глазах г. Мельшина – «несчастные, без конца несчастные, прежде всего и больше всего несчастные люди».

Он, напр., обрисовывает порядки сельской общины («На китайской реке»). И он смотрит на эти порядки далеко не сквозь призму ложного сентиментализма. Его общинники несчастные и жалкие рабы сельских кулаков – и только. Он даже называет сельское общество – «бараньим стадом» за то, что оно обнаруживает слишком большую готовность подставлять «под кулацкие ножницы пушистую шерсть своих выносливых горбов».

Он, напр., неоднократно касаясь психологии народной толпы, выставляет на вид ее капризную изменчивость и порой иррациональность ее настроений. (См. «Конец Шелаевской тюрьмы»).

Если же в царстве «несчастных», бредущих «по житейской дороге в глубокой ночи», Л. Мельшин замечает проблески «света», то этот свет не более как искорки, свидетельствующие лишь о первых проблесках человеческого чувства и нравственного пробуждения, о первых шагах сознательной жизни (рассказы «Искорка», «Ганя»).

Одним словом, мы имеем перед собой не беллетриста-народника, слепо принимающего на веру утопическое миросозерцание и дающего картину жизни, нарисованную по старым трафареткам, но очень вдумчивого психолога, психолога «беспросветных страданий».

Таким является г. Мельшин в своих прозаических произведениях. Что касается его лирических произведений, то к ним мы вернемся в одном из следующих фельетонов, когда будем говорить о новейших русских поэтах «гражданской скорби». Скажем здесь только, что чувства, которыми проникнуты стихотворения народника-восьмидесятника П.Я., имеют далеко не только исторический интерес, эти стихотворения говорят не об одной «тоске» и «горьких сомнениях» прогрессиста былых времен, в этих стихотворениях образ разочарованного народника стушевывается вообще перед образом русского «безродного: изнывающего в «бесконечных страданиях» интеллигента.

«Курьер», 1901 г., № 308