Читаем О Л. Мельшине полностью

В повести «Юность» (эта повесть открывает собой ряд произведений, вошедших в новую книгу г. Мельшина[4]) описывается, как в середине «семидесятых» годов, в глухом провинциальном углу подрастало поколение интеллигенции, одушевленное «благими» порывами и прогрессивными настроениями.

Очень юные «интеллигенты» начали с увлечения гражданской поэзией Некрасова. Затем они испытали на себе могущественное влияние писаревской критики. Но влияние Писарева было особенное. Писарев, правда, постоянно охватывал их «железными когтями бурно пламенной диалектики», но молодые интеллигенты не слепо усваивали себе идейное содержание его произведений. Писарев лишь властно пробуждал в юных сердцах жажду во что бы то ни стало трудиться и жить во имя «новых» идеалов.

Но сами-то идеалы эти, сообщает героиня повести, создавались совсем в другом, нередко даже враждебном Писареву духе… В самом, деле, что было, по-видимому, общего между страстной проповедью Писарева заниматься естественными науками и плевать на все остальное[5] и той самоотверженной любовью к меньшему брату, к народу, какую внушила нам «муза мести и печали?»… И между тем, мы одновременно увлекались и Писаревым и Некрасовым, как бы не чувствуя никакого идейного противоречия между этими двумя писателями.

Та проповедь «трезвого, эгоистического саморазвития и совершенствования, путем изучения естественных наук», с которой обращался Писарев к русскому обществу, зарождала в душе молодых интеллигентов лишь идеалистические стремления.

Глумясь над всяким проявлением идеализма и чувствительности… Писарев не пригнетал нас к земле, а, напротив, окрылял, уносил высоко к небу и делал такими отъявленными идеалистками, какими без него мы, быть может, никогда и не были! Прославляя эгоизм, он будил в наших сердцах чувства долга перед ближним; сокрушал поэзию и ее внешние искусственные формы, он превращал нас в мечтательниц, перед которыми спасовали бы и многие из уничтожаемых им жрецов Апполона.

И стоило только в среде молодых идеалистов появиться типичному «семидесятнику», заявившему им, что теперь, в середине семидесятых годов, поздно увлекаться «писаревщиной», что для остальной русской молодежи «писаревщина» отошла уже в область истории, что, очевидно, «волна живых идей не успела еще докатиться до глухих провинциальных углов», – как имя Писарева потеряло свое магическое обаяние. Обитатели глухого провинциального угла заговорили о своем неоплатном долге перед родиной – о счастье народа, о необходимости забыть все личные интересы и вкусы, идти, без колебаний, на помощь к меньшому брату, отдать ему свой труд, свои силы, знания. Народнические доктрины нашли для себя самую благодарную почву. Имела успех даже проповедь ультра-народничества.

«Размышлять тут много нечего, – рассуждает один из новообращенных народников, – надо уйти из городов, взяться за соху и борону!» И его слушатели выражали ему свое одобрение.

Но наряду с пламенно верующими юношами в «глухом провинциальном углу» появились интеллигенты, менее оптимистично настроенные.

Появился тип интеллигента, не способного «слепо и беззаветно» идти на призывы долга, интеллигента, смущаемого «сомнениями», разъедаемого рефлексией, борющегося с эгоистическими побуждениями, с жаждой личного счастья, одним словом, интеллигента, страдающего от внутреннего разлада.

Вначале молодые народники несколько насмешливо, несколько свысока отнеслись к этому «новому» типу. Но когда они ближе присмотрелись к нему, он перестал им казаться «невозможно-зеленым и комичным в своей разочарованности».

Откровенная исповедь Осинцева (фамилия одного из «разочарованных» интеллигентов) глубоко запала мне в душу, – признается героиня повести. Эта тоска, эти горькие сомнения – не свивают ли они гнезда и в моем собственном сердце? Не ошибается ли Степа (Осинцев) насчет моей принадлежности к счастливому могучему типу… и не бесконечно ли сам он выше меня, которая не думает, подобно ему, казнится своим ничтожеством, презирает себя за свою слабость и раздвоенность.

Действительно, никто из молодых народников не принадлежит к типу «счастливых, могучих» людей. Правда, долгое время «тоска и горькие сомнения» являлись лишь минутными гостями их душевного мира, правда, долгое время молодость брала свое и обитатели глухого провинциального угла чувствовали себя бодрыми, полными жизненных сил, «беззаветно верили в весну, людей и жизнь». Но все-таки они были «новыми людьми» в рядах народников.

В их молодой душе таились зародыши тех чувств, которые характеризуют интеллигенцию так называемых «восьмидесятых» годов, интеллигенцию рефлектирующую, душевно раздвоенную. Осинцев был одним из ранних, но ярких представителей этой интеллигенции. Его товарищи несколько позже заявили себя «восьмидесятниками».

Автор повести от идеализации «запоздалых народников». Запоздалым народником именно был он и сам. «Горькие сомнения», которые смущали его героев, знакомы ему самому. Сам он во многих отношениях является типичным «восьмидесятником».