Читаем О красоте полностью

Говард кивнул в ответ и посторонился. Историка сопровождал юноша. Эти двое, подумалось Говарду, выглядят счастливее, чем периодически входящие в ворота пары «преподавательница-студент» или «преподаватель- студентка». Клубный ужин был давней, но несколько дискомфортной традицией. Трудно относиться по-прежнему к студентке, которую ты видел в вечернем туалете, - хотя, конечно, в Говардовом случае этот рубеж был уже не только преодолен, но и оставлен далеко позади. Послышался первый звонок, приглашающий занять места за столиками. Говард поглубже засунул руки в карманы и остался ждать. На таком морозе даже не покуришь. Подняв голову, он поглядел через Веллингтонскую площадь на сверкающие белые шпили колледжа и вечнозеленые деревья, все еще увитые электрическими гирляндами. От холода слезились глаза. Лампочки расплывались и мерцали, уличные фонари пускали фонтаны искр, светофоры превратились в явление природы: полыхали и переливались, словно северное сияние. Опаздывает на десять минут. Ветер взвихрил снег и взметнул его столбом. Квадрат двора за спиной смахивал на арктическую тундру. Прошло еще пять минут. Говард зашел в здание и встал недалеко от дверей - тут он точно ее не пропустит. Все уже расселись по местам, и в холле были только официанты, из-за белых рубашек казавшиеся еще чернее; они высоко держали подносы с веллингтонскими креветками, которые на вид всегда лучше, чем на вкус. Здесь эти ребята чувствовали себя вольготно: смеялись, насвистывали, болтали на бурном креольском[89], жестикулировали. Ничто в них не напоминало тех молчаливых, расторопных служителей, каковыми они были в зале. С подносами наизготове стояли они рядком недалеко от Говарда, переминаясь с ноги на ногу, словно футболисты, рвущиеся из тоннеля на поле. Вдруг хлопнула боковая дверь, и все обернулись. В коридор вышли пятнадцать белых юношей в одинаковых черных костюмах и золотых жилетках. Быстро рассредоточились по ступеням главной лестницы. Самый толстый взял чистую, уверенную ноту, за ним по очереди вступали остальные, и, наконец, голоса слились в почти нестерпимо прекрасный хор. От него исходила столь сильная вибрация, что Говарду показалось, будто рядом на полную громкость врубили мощную акустическую систему. Открылась входная дверь.

- Черт! Прощу прощения за опоздание. Не знала, что надеть.

Виктория отряхнула снег со своего длинного, в пол, пальто. Юноши, явно довольные распевкой, смолкли и ретировались в свою комнату. Официанты проводили их хлопками, кажется, немного насмешливыми.

- Вы очень сильно опоздали, - сказал Говард, хмуро глядя вслед удаляющимся певцам, но Виктория не ответила. Она снимала пальто. Говард повернулся к ней.

- Ну как? - спросила она, впрочем, вряд ли сомневаясь в ответе.

На ней был белый переливчатый брючный костюм с глубоким вырезом. А под ним, похоже, ничего. Талия тонка до невозможности, ягодицы беззастенчиво выпирают. Прическа опять новая: волосы расчесаны на пробор и приглажены помадой, как на старинных карточках Жозефины Бейкер[90]. Ресницы длиннее обычного. Официанты - и мужчины, и женщины - не сводили с нее глаз.

- Пре… - начал было Говард.

- Я подумала, что хотя бы один из нас должен прилично выглядеть.

В зал они вошли одновременно с официантами, благодаря чему счастливо остались незамеченными. Говард опасался, что при виде его ослепительно красивой спутницы присутствующие застынут с раскрытыми ртами. Они сели за длинный стол у восточной стены. Там уже расположились четыре профессора со своими студентами из Эмерсона, остальные места занимали купившие билет первокурсники из других корпусов. Аналогичный расклад наблюдался во всем зале. За столом возле сцены Говард увидел Монти, а рядом с ним - чернокожую девушку с такой же, как у Виктории, прической. Все сидевшие за тем столом внимательно слушали Монти, который, как всегда, о чем-то разглагольствовал.

- Твой отец тоже здесь?

- Да, - невинным голосом сказала Виктория, расправляя на коленях белую салфетку. - Ты не знал?