Читаем О, юность моя! полностью

— Господа! Вы слышали что-нибудь о том, что Вы­гран устроил в Евпатории «Варфоломеевскую ночь»? Он арестовал всех, кто сочувствует коммунистам.

— Впервые слышу... сказал Борис Ильич и рас­терянно высыпал карты на стол.

— Да вы-то чего волнуетесь, молодой человек? — очень спокойно спросил Дмитрий Ильич. — Разве вы со­чувствуете большевикам?

— Сочувствую! Думаю, что и вы сочувствуете. Разве может хоть один порядочный человек не сочувствовать идее коммунизма?

— Не знаю. Не думал. Медицина вне политики.

— Вот-вот! — сказал Леська, еще более раздра­жаясь. — Вчера прописали двадцать — тридцать мик­стур, потом пообедали, к вечеру пришли к своему колле­ге играть в «шестьдесят шесть», засиделись, заночевали, а утром, перед тем как идти в больницу, решили до­играть?

— Приблизительно так.

— Абсолютно чеховский тип! — воскликнул Леська, едва удержавшись, чтобы не сказать «симбурдалический».

— Допустим. Но что же тут плохого?

— А то, что польза от ваших капель и пилюль равна нулю, когда совершаются злодеяния Выграна.

— Да я-то что могу поделать? Вот чудак человек!

— Можете поделать! Вся интеллигенция должна явиться к Выграну с самым решительным протестом.

— С каким протестом? Против чего? — изумился зе­мец. — Ничего еще не известно. Он спросит: «С чего вы взяли? О какой «Варфоломеевской ночи» речь? Откуда у вас эти сведения?» А мы ответим: «Нам сообщил один гимназист...» Миша или Боря, не знаю, как вас вели­чать.

Леська ушел из этого дома, унося в груди жаркую ненависть к чеховским бородкам.

Он пошел от набережной в город тем же путем, ка­ким шел из города к набережной Караев. Артель грече­ских рыбаков тащила из воды невод. Леська подошел к ним, раздобыл лямку, надел ее на себя и, как при­стяжной конь, изо всех сил напрягаясь, стал тащить невод.

И вдруг на горизонте зачадили два густых черных дыма. Рыбаки остановились.

— Пароходы.

— Пароходы. Но откуда сейчас к нам пароходы?

— Откуда?.. Из Ялты, понятно.

— А может быть, прямо из Севастополя?

— Из Севастополя быть не может: там советская власть.

— Давайте, давайте, ребята! закричал хозяин не­вода Анесты.

Рыбаки снова потащились от воды к дюнам, вытаски­вая сажени мокрых канатов и обливая брезентовые шта­ны солеными каплями. Но Леська напряженно следил за горизонтом и вдруг воскликнул:

— Военный корабль!

Он бросил лямку и побежал к пристани. За ним по­неслись трое молоденьких греков. Портовой матрос Груб­бе поднял бинокль, взятый из сторожки, и, ликуя, за­кричал:

— Крейсер «Румыния»! За ним «Трувор». Это десант­ный транспорт!

Крейсер остановился на рейде. Через пять минут с него слетели два гидроплана и ушли по направлению к вокзалу. Население со всего города бросилось на пляжи.

Крейсер молчал. Так прошел час. Население начало расходиться. И вдруг борт крейсера вспыхнул и окутал­ся желтоватым дымом. Грянул залп. Через секунду над пристанью пронеслось удивительное звучание, похожее на мирный всплеск шаланды где-нибудь у домашней ку­пальни. И вскоре грянул взрыв и поднялся раскидистый дуб серого дыма в самом фешенебельном районе дач. Прошла еще минута, и снова борт озарился пламенем.

Услышав канонаду, евпаторийцы вместо того, чтобы прятаться в подвалах и погребах, снова кинулись к бе­регу. Ковыляли даже знаменитые греческие старухи. Еще бы: часто ли увидишь такое?

Леська ошалело глядел на корабль. Солнце ударило по иллюминаторам, и они зажглись огнями «Св. Эльма». Для белогвардейцев этот крейсер возник, точно предве­щающий гибель силуэт «Летучего голландца». Короче говоря, в глазах Леськи крейсер был объят всеми мор­скими легендами. Белые почувствовали их еще острее. Когда грянули первые удары орудий, татарский эска­дрон аллюром «три креста» поскакал дорогой на Сим­ферополь. Теперь этот марш уже не сопровождался му­зыкой. Вскоре по той же дороге зафыркал выграновский «фиат». Драп шел совершенно открыто. Между тем «Ру­мыния» вела огонь по дачной местности, где высились самые красивые здания города: театр и публичная биб­лиотека.

Тут Леська очнулся. Он бросился в сторожку, сорвал с одного из пробковых буйков красный флажок и, взобравшись на пристанскую мачту, начал сигналить: «Мы свои!»

И случилось самое потрясающее в Леськиной жизни: крейсер послушался его и перенес огонь в степь.

Корабль на рейде... Его привел приятель Бредихи­на юный слесарь Сенька Немич. Крейсер пришел по зову маленькой группы партийцев. Партией был и сам крей­сер. За ним стоял красный Севастополь. За Севастопо­лем — могучая Совдепия. Залпы «Румынии» были для Евпатории голосом «Авроры», но крейсер не казался меньше от того, что брал не Санкт-Петербург, а малень­кий приморский городок: революция — везде револю­ция, подвиг — всюду подвиг.

Когда Леська спустился, он сразу попал в объятия Виктора Груббе.

— Спасибо, друг! Я ж всегда говорил: «Леська — парень фартовый», з-зубы болят.

— Вам спасибо, товарищ!