Читаем О, юность моя! полностью

Но Леська старался в судьбу не верить. Он верил в чувство. В чувство Гульнары. Он знал, что и она томится о нем в своей деревне. Пускай не так, как он, — Гульна­ра, в конце концов, ребенок. А там, на Альме, осенние сады, рыжие, медные, шоколадные. Тополя шумят ввер­ху, как море. Кругом пахнет грушами (у них такой медо­вый запах), красными яблоками кандиль, — у этих за­пах мороза. А Гульнара, глубоко отражаясь в блестящем паркетном иолу, разглядывает себя в трюмо и смотрит в темную глубину зеркала: а вдруг оттуда появится он, Леська! Ах, если б и ему туда же. В любой роли. Хоть бы дрова привозить со станции Бахчисарай в эту дерев­ню, — как ее черт, забыл!

Он лежит на дюне, зажимает в кулаке песок и про­пускает его струйкой. Кулак его сейчас похож на песоч­ные часы. Любой автор заставил бы сейчас Леську ду­мать о величии Времени. Тем более на берегу моря. Но Леська думал о Гульнаре.

Он снова пошел назад. Опять поравнялся с виллой Булатовых. Айшэ-ханым по-прежнему барабанила на рояле этюд Шопена ре-мажор — «Лето прошло» (един­ственное, что она знала), а Розия без передышки бубни­ла но телефону какой-то подружке:

— Тру-ту-ту-ту-ту, понимаешь? Тру-ту-ту. Понима­ешь?

Леська подумал о том, как редки среди людей лич­ности. Ведь если вдуматься, люди — народ меченый. Вот, например, Листиков — это Двадцать Тысяч. Отними у него эту цифру — и нет человека. Или Айшэ-ханым. Она мечена своим шопеновским раз навсегда данным этю­дом. Розия — «тру-ту-ту, понимаешь?» Но сейчас, кстати сказать, даже она была ему приятна. Все-таки сестра Гульнары.

А Гульнара... В ней ничего меченого. Это человек, а не «людина», как сказала бы Шурка. Это... Это...

— Елисей!

Леська обернулся: Груббе.

— Есть, понимаешь, та-акое дело. З-зубы болят!

— Какое?

— Только смотри: никому. Ни одна то есть душа что­бы. Надо, — сказал он шепотом. — Сеньку... Понятно? Сеньку Немича... отправить в Ак-Мечеть.

— Зачем?

Виктор объяснил.

— А как же я его отправлю?

— На вашей яхте.

— Она давно в сарае у Видакасов. Весны дожи­дается.

— Неважно. Спускайте сейчас, з-зубы болят.

— Но ведь яхта не моя. Как я могу?

— Эх, пеламида! Захочешь, так и сможешь. Ты па­рень фартовый.

— Но ведь...

— Нет разговору! Не сделаешь — за врага считать будем. Ты ж пойми: «Варфоломеевская — з-зубы бо­лят!— ночь»! Триста лучших сынов! А я за тебя пору­чился перед всеми. Понятно? Ну, бывай! Мир праху!

Виктор пошел на улицу. Леська глядел на его синий заплатанный свитер, на штаны колокол, на финку, при­вязанную к поясу, и думал: «От меня уходит Револю­ция». Поэтому, еще не успев опомниться, он уже спешил к даче Видакасов.

— Найдется у тебя немного керосину? Я тебе за это домашнее сочинение напишу.

— Керосин найдется, — сказал Артур. — А сочинение твое у меня уже есть.

— Как есть? Откуда?

— Написал ты Сашке по Белинскому?

— Написал.

— Ну, вот. Прочитал он это дело, увидел, что Галахов ему не поверит, и продал мне за двадцать керенок.

— А тебе Галахов поверит?

— Не думаю. Но я посмелее Сашки. Положу на ка­федру, как другие, — и все тут.

— Кстати, о смелости... — начал Леська.

Елисей совершенно не был хитер. Скорее наивен. Но жизнь складывается так, что ничто само в руки не дается.

— О смелости — сказал он, сам удивляясь своей из­воротливости. — Мы недавно с Володькой говорили о на­шем кружке. И вот какой нашли недостаток. Может быть, даже порок. Мы занимаемся спортом, никогда не подвер­гаясь никакому риску. Вот, например, у нас нет бокса.

— Как это нет?

— Э! Бокс по самоучителю...

— А где я тебе в Евпатории инструктора достану?

— Я и не требую, а только говорю, что...

— Бокса у нас не может быть. Но мы — народ при­морский. Наше дело — гребля, плаванье, парусный спорт.

— Есть у нас яхта, — сказал Леська Артуру без вся­кой подготовки, — но мы только катаемся на ней, да и то в тихий летний денек. А почему не попробовать ее в зимнюю погоду? Давай прокатимся по волне, ну хоть от «Дюльбера» до «Терентьева». Не струсишь?

— Да ты кому говоришь, курносый? Сам не струсь.

— Я-то трушу, скажу откровенно, — сказал Леська через силу, густо покраснев. — Но попробовать смерть как хочется.

— Попробуем.

— Только давай на первый раз пригласим буквально трех человек: ты, я и Улька. Все-таки дело опасное.

— Finis, — сказал Видакас по-латыни, хотя имел по этому предмету одни двойки.

В условленный день гимназисты собрались на пляже у заколоченной на зиму кафе-купальни. Яхта уже лежа­ла на боку. Свинцовый киль — рядом. Но тут произошло небольшое недоразумение: вместо трех человек явилось четверо. Четвертый — Сенька Немич. Был он в гимнази­ческой шинели и фуражке с гербом. Все честь по чести. Правда, Бредихин, отдавший ему свою форму, надел поэтому кожаную зюйдвестку и шерстяной бушлат дяди, но это было естественно, поскольку он должен был си­деть на руле.

— Авелла, Сенька! — сказал Артур. — Ты что? Гим­назистом заделался?

Леська отозвал Артура и Ульку в сторону.

— Понимаете, напросился. Я по мягкости не мог от­казать.

— Медуза ты, вот кто!

— Он нам бесплатно баню помогал ремонтировать. Как я мог ему отказать?

— А зачем натрепался?