Высит спокойно нестойкие шаткие валкие

Башни белесые влагу точащего сулугуни.

Виноградный контрабандный у ног ее спрятан стоит самогон;

В специальные ящички ссыпаны специи, — ветром пыльцу дорогую

Ароматом безумия вносит в выхлоп машинный и человеческий пот,

Где громадный город, объявший рынок, скорей — зачем неведомо — прет.

Вот течет и застыла, подсвечена солнцем, чурчхела из пальцев:

В ней на нити крученой орехи и сок сжились намертво в сладость.

Точно эти, — кивает торговка в рассыпанный хор человеков, —

Без разбора в тягучую участь, без выбора влипли;

Проживаньем недолгим до смерти залиты по самое темя;

Вязкий сок суеты им въедается в уши, в глазницах орешные ядра;

И текут и застыли, чего-то ища, но вотще, — ничего им не надо —

Точно нитью суровой продернуты — узами сшиты.

Тяжесть какая! Трещит основанье — куда ж ты волочишь такую —

Словно диковин каких-то, собрав стыки, шатания, зелень и прах?

В целом свинцовую — четверть всего золотую —

Свалку убогую, дар свой избыточный, бесполезный?

А посмотришь — современности судно, на всех пролетая парах,

Вострубив на послед, исчезает из виду; и выше лежит повсеместно

Над хрущобами небо всеобщее, молча раскинув невод серый седой:

Что ни есть вбирая, странбы не чуя, не помня времени под собой.

Андрей Платонов

КРАСНЫЙ ВЗРЫВ

«Мои товарищи по работе называют меня то ослом, то хулиганом. Я им верю», — писал Андрей Платонов в 1920 году в статье, которая называлась «Ответ редакции „Трудовой армии” по поводу моего рассказа „Чульдик и Епишка”». И хотя в тех словах было много иронии и даже ёрничества, а Платонов, по воспоминаниям Августа Явича, бывал в молодости «язвителен, придирчив, особенно как выпьет», дело не только в особенностях его нрава. Дело в самом рассказе, из-за которого Платонов и написал свой резкий ответ.

Короткий, меньше двух страниц, редко становящийся объектом научных изысканий, «Чульдик и Епишка» не имеет ничего общего ни с ранней лирикой, ни с публицистикой Платонова. Трудно даже представить, чтобы человек, который в стихах собирался то целовать горящую от любви вселенную и призывал ее сорвать с себя все одежды и тогда мертвые восстанут во гробах, то намеревался убивать ее, невесту, душу голубую, машинами («для вселенной бьет последний час»), который строил планы, как потушить одно солнце и зажечь другое — железное, осушая до дна небесные тайны и давая людям железные души, — как этот сверхчеловек вдруг отвлекся от грандиозных апокалиптических заданий, спустился с небес на землю и сочинил текст такого примерно содержания.