Читаем Новый Мир, 2000 №03 полностью

В это время слышен

под горой ручей

и тростник, а выше

крик грачей...

III

Грачиный остров навсегда

покинут — гибнет на глазах

испепеленная звезда

в переплетенных проводах.

Песчаный берег сиротлив,

за штабелями горбылей

худая лодка среди ив,

чужая колыбель.

Закат над выбитым окном,

как полоумный керогаз,

еще, наверно, во втором

тысячелетии — погас...

Молчи! Я вижу отчий дом,

и колыбель перед крыльцом,

и сгусток света над гнездом,

и мать с отцом!

IV

Берег, даль и деревья хмурые

крепко связаны арматурою

разветвленных кривых стволов —

узнаю незабвенный кров!

Узнаю вас, причалы людные,

луны медленные приблудные,

плащ-болонья в траве сырой,

две орешни над головой.

...Пролетело сто лет, два месяца.

Сад разросся, кора в смоле.

И зарубки, как в небо лестница,

еще держатся на стволе.

Еще держатся дни прекрасные

паутинками на стекле,

и змеиное керогазное

пламя синее на столе...

Гаснут бакены вдоль излучины,

пришвартует луной к земле

лодку с выщербленной уключиной

при ушедшем в песок весле.

Кран следит, как течет созвездие,

одинок в предрассветной мгле,

словно в прошлом тысячелетии

черный грач — об одном крыле.

V

В стаю сбивались наутро,

в небо вонзались, как скобы.

Вдоль побережия смутно

перья их брезжили, будто

сброшены старые робы.

Это грачиная стая,

не отставая,

с нами прощалась, держалась

в воздухе, смешанном с дымом.

Это потом продолжалось

в сердце, как боль или жалость

или тоска по любимым.

VI

На рассвете брошенная в пламя

рукопись сроднится

с голосами птиц, листвой, дымами;

наших встреч последняя страница

вспыхнет, как береста,

в воздухе холодном растворится,

все ж наутро стаей обернется!

А чуть позже перья на поляне

снегом занесет... И оборвется

крик грачей над пристанью в тумане.

1998.

* *

*

“Как ветла расшумелась!” — Суровы

посвист ветра и гул проводов,

и гремит на мосту маневровый,

словно кто задвигает засов.

День грядущий бессмертною кроной

погружается в небо Москвы,

чей сюжет крестовиной оконной

поделен на четыре главы.

В первых трех, дорогих бесконечно,

соловьи поселились давно.

А четвертой нам знать не дано.

Чтобы свет не слепил, ты навечно

затворила окно!

* *

*

Чайка парит, останемся здесь, похоже,

на берегу, где осенью в полумгле

листья причалят к лодке — какое ложе! —

одновременно в море и на земле.

Веки смежив, останемся под орешней,

пусть впереди, как огненная стезя,

фосфоресцирует побережье,

дальше идти нельзя.

Здесь наша родина и темница,

гул нарастающий и ночлег,

и ослепительная зарница —

одновременно птица и человек!