Читаем Новость полностью

— Видишь ли, у нас были свои понятия. Тот, кто хотел что-то стоить, должен был одеваться в форменное. Понимаешь? Сейчас все совсем иначе, правда? А в то время популярно было все, что немножко смахивало на форму. Форма была в моде. Где-то на фронте дрались солдаты в чистейшей, отутюженной форме и в начищенных до блеска сапогах. Мы видели их по воскресеньям в кино.

— Но разве можно не испачкаться, когда дерешься? — спрашивает Ульрика.

— Снаружи — обязательно. Это мы знали даже несмотря на то, что показывали в кинохронике. Но грязь у них была внутри. Однако мы-то об этом даже не подозревали. Мы считали их самыми храбрыми и самыми лучшими солдатами в мире. Мы-то и вправду верили, что они сражаются за наш маленький домик, за дедушкину кашу, за бабушкину козу. Мы отсчитывали каждый год с нетерпением, хотели сами побыстрее стать солдатами. Чтобы хоть немного быть на них похожими, мы надевали форменку и терпеть не могли барахлянку.

— Странно, — говорит Ульрика, — как можно быть грязным изнутри?

— Это была грязная война, — отвечаю я. — И кроме того, не забывай: это сон.

Ульрика наклоняет голову и смотрит на меня снизу вверх, наискосок. Так она любит выражать свое недоверие. Но я не хочу больше влезать ни в какие объяснения, иначе я пропал, и я быстро продолжаю рассказ:

— Ну ладно! Тяну я, значит, тележку Симманга, утро, как раз между семью и восемью. Когда я оборачиваюсь назад, вижу Гретин хвост. Она вертит им, как пропеллером. Дело в том, что эта тварь так же любила ездить, как и ходить. Обтянутые железными ободами колеса подскакивали на корнях и камнях. Грохотали они ужасно. Сзади шла бабушка, которая держалась за борт тележки и уговаривала козу: «Чо шумишь-то, Греточка, тихонько, тихонько».

— Жалко, — говорит Ульрика.

Я не совсем понимаю, по поводу чего у нее возникли сожаления. Может быть, ей тоже хотелось своими глазами увидеть спектакль, который разыгрался, когда мы затаскивали козу на тележку. Задом наперед, конечно, хвостом к оглоблям. Но я-то рад, что избавился от этих страданий. Я уже в пути.

— Вот, — продолжаю я, — так оно и было. Я тянул тележку и время от времени оглядывался, а когда мы добрались до кладбищенского пригорка, я заметил над колесами кроме козьего хвоста и бабушкиного платка еще кое-что.

— Да? — Ульрика от любопытства наклонилась вперед.

— К нам приближались толстяк Рихтер, маленький Белло, Пауликов Хайно и Улли. Все на великах. Все в форменках. Ранцы на багажнике. Толстяк Рихтер ехал даже без рук. Руки он держал так, как будто в них у него была винтовка и из этой винтовки он непрерывно палил по неприятелю, якобы окопавшемуся на пригорке. А я тащился в своей барахлянке, запряженный в тележку с козой.

— Сознайся, тут тебе стало стыдно, — сказала Ульрика.

— Стыдно — это не то слово. Будь моя воля, я бы под тележку спрятался. Я предпочел бы в ту минуту превратиться в червяка, даже в козу, я бы согласился поменяться обличьем с этой глупейшей скотиной, лишь бы избавиться от насмешек ребят. Тем более что среди них была и Улли. Улли, которую, собственно, звали Ульрикой, как и тебя, но мы тогда любили сокращать имена. Мы учились в одном классе. И когда она на меня оглядывалась и отбрасывала косы за плечи, я не мог сообразить, сколько будет трижды шесть.

— Ага, — констатирует деловито Ульрика. — Ты в нее втюрился.

— Черт возьми, — говорю я. — Ну и выраженьица у вас нынче!

Тут моя дочь посмотрела на меня, усмехнулась, но не сказала ничего. Но значила ее усмешка многое. Она значила: «Милый папочка, брось ты свои громкие фразы. Не ты ли только что говорил о форменке, о барахлянке и многом другом? Разве эти слова лучше?»

— Итак, — быстро говорю я, глядя в ее ухмыляющуюся мордашку, — с этими мальчишками, с ними было еще полбеды. Во всяком случае, мне не представляло труда вычислить, чем оно мне обернется. Толстяк Рихтер выдумает какой-нибудь невероятно смешной и невероятно глупый стишок. Он всегда сочинял такие стишки, когда хотел выделиться. Его толстое пузо, казалось, было битком набито этими стишками. Но с ним я легко мог расплатиться, дав пару хороших затрещин. Потому что он был хоть и толстый, но совсем не сильный. Если бы только здесь не было Улли. Она увидит меня с этой дурацкой козой, в барахлянке…

— Это ты уже говорил, — перебивает Ульрика.

— Да, — отвечаю я, — и это доказывает, в каком я был шоке. Потому что все случилось именно так, как я боялся, даже еще хуже. Я невольно прибавил шагу и резко рванул оглобли, будто мог добежать до перекрестка раньше, чем вся эта гоп-компания. Бабушка не поспевала за мной, она страдала сердечной астмой и ей нельзя было быстро ходить. «Эй, малой, — закричала она, — постой-ка, что ты летишь сломя голову, погодь-ка. Убить меня, что ли, хочешь?»