Читаем Новость полностью

И поднимается со стоном. Но стон застревает в гортани, обрывается. Не хочется ей в комнате, где умирает человек, жаловаться на боли в пояснице. Стараясь не скрипеть половицами и горбясь, как горбятся рассерженные кошки, направляется она к двери. Рада-радехонька женщина. За те деньги, что платит ей вдовец Йорк, она готовит ему и убирает квартиру. Но чтобы караулить его, когда он помирать будет, — такого уговора не было.

Домко тоже рад бы уйти, но Гой уже ступил на затемненную половину комнаты. У стены стоит обитая полинялым плюшем софа. Пауль Йорк лежит, вытянувшись во всю длину. До самого подбородка укрыт сереньким с замысловатым узором по краям одеялом. Видна одна голова. От шеи к подбородку и до заострившегося носа — щетинящийся оклад бороды. Крупными лилово-восковыми пятнами торчат уши. Черно и густо зыбится шевелюра. Глаза схоронены под тяжестью морщинистых век. Натянутая кожа глубоко запавших, иссиня-землистых щек мелко дрожит, дергается в тике.

Гой и Домко садятся на стулья, возле софы и, затаив дыхание, начинают прислушиваться к слабому дыханию умирающего. Придет ли Йорк в себя еще раз? Иль это последний его сон?

Проходит четверть часа. Домко распрямляет онемевшую спину. Нос его учуял какой-то странный запах. Может быть, это запах грибов, что сушатся в печи на сковородке. Или кореньев, что висят на косяке входной двери. Но Домко хочет знать точно. И вдруг его будто осеняет: это же запах прогоревшего табака, который так любил курить бригадир. Где-то здесь должна лежать трубка.

4

Трубку свою он вечно терял, вспоминает Домко. То в одном кармане она завалится, то в другом. Иной раз забывал ее Йорк на грязезащитном крыле трактора или того хуже — на краю полевого клина. Случалось, находили ее и в соломе свинарника или утром в помещении правления, где накануне проводилось заседание.

И годы не научили Йорка как следует хранить трубку. А ведь без курева он точно так же не мог прожить, как и без работы. В иные дни и часа не выдерживал, чтобы не выкурить трубки, в работе же перерыва вообще не знал. Обходился тремя-четырьмя часами сна. Пожилому мужчине не так много нужно. Будешь чересчур долго валяться в кровати, ржа одолеет, говаривал Йорк.

Йорк ржаветь не хотел. Вставал с первыми петухами — и на ногах до поздней ночи. Ничто не могло укрыться от его зоркого ока. Нечистая борозда выводила его из себя. Точно так же, как и соломинка в узком проходе хлева, которую никто не удосужился поднять. Все беспокоило его. Всех он тормошил. Не было человека, которого бы он не распек за что-нибудь. А если, случалось, мял в ладони своей колосья ржи, значит, проверял крепость зерен. Любоваться же синевшими во ржи васильками было ему некогда.

Когда же из совета округа приезжал уполномоченный, чтобы узнать, нет ли пробелов каких в идейной работе бригады, Йорк говорил: жнут они. И не присмотреть за ними, так останутся в поле колоски по колено в рост. Тут же садился на велосипед и уезжал. Уполномоченный захлопывал свой блокнотик. Он-то имел в виду другое.

В прошлом году правление решило отметить праздник урожая. Бригадир был против. Свеклу с полей еще не убрали. На праздник не пошел. А на другой день выместил гнев на мужиках своей бригады. Что, никак от шнапса спина закостенела? И сами небось довольны, что нагибаться невмочь? А придется. До вечера чтоб всю свеклу с делянки убрали!

Убрали. Хотя работы там хватило бы на два добрых дня. Домой мужики тащились, согнувшись в три погибели, неопохмеленные их черепа раскалывались от боли. Но Йорк не одарил себя и минутой, чтобы насладиться тем, что взял верх. Голова его полна была других забот: Йорк забыл, куда подевал трубку, забыл и то, где оставил свой велосипед. Ну и побежал в деревню. Бежал и злился, что медленно что-то бежит. Так вот и вышло, что со временем поубавилось у него сил. Работа иссушила его тело. Пришлось председателю Гою распорядиться насчет отпуска. После долгих препирательств и отговорок Йорк согласился.

Добро! — сказал Йорк. Иду отсыпаться.

Но ничего из этого не получилось. Ранним утром первого отпускного дня Йорк появился на сельхоздворе. Переставил краны. Поставил в хлеву новые ворота. У птичника забор поправил. Все это он давно уже собирался сделать, да все руки не доходили.

Гой попытался было остепенить его. Но Йорк ощетинился:

У меня отпуск. Что хочу, то и делаю.

Остальные слова заглушил стук молотка.

В мае месяце подкосились-таки ноги у Йорка. Отвезли его в районную больницу. Три дня пролежал он там в постели, прислушиваясь к тому, что делается у него внутри.

А что, может, я уже и не живой?