Читаем Новеллы полностью

— Ты думаешь… Оттого, что ты думаешь, мне легче не станет. Аренду за помещение на Известковой нужно внести за полгода вперед. Сколько это по-твоему? А в кредит дают только на три месяца. Если к первому августа у меня не будет полмиллиона или хотя бы поручительства на эту сумму…

Руки госпожи профессорши уже были сложены на животе, а на лице появилось такое же выражение, какое бывает у охотничьей собаки, когда хозяин стоит с ружьем за плечами, но все еще не хочет произнести заветное: за мной.

— Мне кажется, он уже не в состоянии говорить. Третий день, как ни слова не говорит Еве. Сегодня утром опрокинул чашку с бульоном…

— Ну, писать-то он еще может. А доктор Скара всегда подтвердит, что больной был в здравом уме и твердой памяти. Скара по-прежнему каждый день является?

— По три раза в день.

— А тот все еще торчит с утра до вечера? Ясно, как божий день, подпишет завещание…

— Может быть, только на часть… На четыреста тысяч, которые лежат в банке. Но остается еще библиотека. В начало болезни ему за нее предлагали миллион. Библиотеку он не завещает. Да и пастора Линде он не считает за друга.

— Линде… Может быть, он тебя считает за друга?

Госпожа профессорша прижала руки к груди.

— Не говори так! Ты отлично знаешь, за что он меня так ненавидит.

Господин Бухбиндер встал.

— Я-то, безусловно, знаю. Все это случилось потому, что ты время от времени сходишь с ума. Ничего бы не случилось… Разве он впервые застал нас вдвоем? А ей, видите ли, понадобилась романтика! Ходила в одной рубашке… Тут и слепой бы увидел.

Лицо госпожи профессорши залила густая краска, глаза наполнились слезами.

— Зачем ты меня мучаешь? Мне и так тяжело…

Оба сразу обернулись к окну. К дому подходил небольшого роста мужчина, с бородкой клинышком, в роговых очках, с портфелем под мышкой. Значит, уже ровно девять.

Госпожа профессорша приоткрыла дверь, и из приемной донесся разговор посетителя с Евой.

— Господин профессор не спрашивал меня?

— Нет, господин нотариус, господин профессор никого не спрашивал.

— Ага. Тогда я подожду. Что там, наверху, нет свободной комнаты?

— Госпожа профессорша велела подождать тут.

— Хорошо, спасибо. Я попрошу только стакан холодной воды.

Когда госпожа профессорша приоткрыла еще одну дверь и холодно кивнула нотариусу, он уже сидел на своем обычном месте у окна и отыскивал загнутую страницу в романе Зудермана «Песнь песней».

Господин Бухбиндер бросил недокуренную сигарету на крышку коробочки и собрался уходить. Голос его опять звучал в полную силу:

— Прошу прощения, сударыня, мне пора. Выражаю глубочайшее сочувствие вашему горю. Будем надеяться, что с божьей помощью все еще обернется к лучшему.

— Благодарю, господин Бухбиндер, это моя единственная надежда…

Господин Бухбиндер поцеловал ей руку и ушел, не сказав больше ни слова. Вежливо поклонился нотариусу, и вот уже его белые туфли на каучуковых подошвах зашуршали по мосткам, ведущим к воротам.

Госпожа профессорша с полными слез глазами и высоко вздымающейся грудью смотрела ему вслед. В воротах господин Бухбиндер посторонился и приподнял шляпу. Кто-то подходил к дому. Конечно, это опять господин Линде.

Госпожа профессорша закусила губу и проглотила подступившие к горлу слезы.

Но пастор Линде задержался еще немного. Он встретил своего коллегу, пастора Петермана из прихода церкви Спасителя.

Петерман направлялся к своему семейству на взморье. В руках он нес множество свертков, и даже к пуговице сюртука был прикреплен шнурочком яркий воздушный баллон в виде колбасы. Встретив коллегу у дверей пассажа, Петерман поднял голову и посмотрел на вывеску «Братья Фегельсон». Ночью он хорошо выспался и с утра был в отличном настроении.

— Стучитесь во врата Израиля, коллега?

— В широкие!

И оба от души рассмеялись над удачной остротой. Пастор Линде тоже был в хорошем расположении духа. Чудесная погода, зелень вяза над головой, только что политая мостовая, женщины в летних платьях — все способствовало приятному, слегка сентиментальному настроению. Но вдруг, что-то вспомнив, пастор оборвал смех, лишь в глазах его искрилась улыбка.

— Иду к профессору Грюну. Вам, конечно, известно…

— Ах, да, помню, помню. Он где-то поблизости живет, Ну, как ему сейчас?

— Ни малейшей надежды… Не сегодня-завтра… Конечно, все в руках всевышнего.

— Так вы его навещаете?

— Каждое утро, вот уже пятый день. Чтобы быть на месте, когда придет час указать душе его путь к небесной отчизне.

Петерман думал о другом.

— Вот для Лаунага и освободится вакансия на факультете.

Доцент Лаунаг был его родственник, и Петерман ему покровительствовал. Зато пастор Линде не питал к Лаунагу дружеских чувств.

— Это еще не известно. Ведь четыре кандидата! Посмотрим, у кого из них сильнее связи в коалиции.

У Лаунага поддержка была не бог весть какая. Петерман пожал плечами.

— А как же автономия университета!

Пастор Линде только усмехнулся и поздоровался с владельцем автобусной линии Круминем. У Круминя была такая же лысина, как у профессора Грюна. Это опять направило мысли пастора Линде по прежнему руслу.