Читаем Ной Буачидзе полностью

— Прошу, господин Гурули. Что будете пить, кофе, шоколад? Или рюмку коньяку?! У вас сегодня тяжелый день. Проводы… э… духовного пастыря. Я надеюсь, что господин Ленин покинул наш милый Берн в добром здоровье? В Петрограде его ждут колоссальные неприятности. Правительство России выдвигает против него обвинение в государственной измене. Законы военного времени… Ни за что нельзя… э… поручиться!

Буачидзе пожал плечами:

— Представьте, господин Гримм, цари из дома Романовых никогда не гарантировали русским революционерам безопасности и… — где-то в глубине чуть удлиненных коричневых глаз мелькнули и тут же погасли озорные огоньки, — прожиточного минимума.

Господин национальный советник сел.

— Милый друг, вы не подозреваете, как ваши слова облегчили мою задачу. Я все-таки прикажу подать шоколад… С господином министром Гофманом я имел приватный, совершенно дружеский разговор. Я забываю ваши темпераментные выпады против меня на собраниях молодых швейцарских интернационалистов.

— Что за неожиданная милость, господин национальный советник?

Гримм поднялся, пододвинул кресло и сел напротив Буачидзе.

— Поговорим как социалист с социалистом. Господин Ленин уехал, вы остались. Это есть хорошее доказательство вашего благоразумия и способности принимать самостоятельные решения. Я всегда подвергал критике крайнее пристрастие Ленина к дисциплине.

После недолгой паузы лидер швейцарских социалистов продолжал:

— В силу… э… некоторых особенностей военного времени нам стало известным содержание вашего письма к брату в давно покинутую вами Грузию.

Ной молчал, левой рукой теребя бороду. Так бывало всегда, когда он боялся вскипеть. С каким наслаждением он отхлестал бы сейчас господина национального советника по отвислым щекам! Напомнил бы ему, что лишь по крайней необходимости люди терпят военную цензуру. К сожалению, трогать Гримма нельзя, новой ссоры надо всячески избегать. Он, Ной, несет всю ответственность перед Центральным Комитетом за отъезд в Россию второй группы эмигрантов. Скорей бы уж!

— Из вашего письма, — не унимался Гримм, — легко заключить, что вы критически оцениваете свое положение в обществе. Именно поэтому я хотел бы вам напомнить поучительную карьеру мудрого Аристида Бриана. Он также начал с крайне левых взглядов, а заняв пост первого министра Франции, был уже почти реакционером. Бриан справедливо говорил нам, что до двадцати пяти лет каждый полноценный мужчина по-своему революционер, дуэлянт, заговорщик. Позднее приходит забота о чем-то более… э… жизненном! Вы, милый друг, вкусили достаточно революционных страстей, вас приговаривали к смертной казни, вы совершали какие-то непостижимые для ума европейца побеги… Предельно романтично и… вам почти тридцать пять лет. Вы кормитесь случайными уроками, счастливы, когда родители ученика дают вам возможность один раз в день сытно поесть. Два лета вы нанимались косить сено к нашим добрым швейцарским крестьянам.

— Это очень дурно для социалиста? — возможно спокойнее произнес Буачидзе.

— Не будем касаться этого вопроса так (абстрактно. Два года вы собирали деньги, чтобы поступить в Женевский университет. Счастье улыбнулось вам, вы студент социально-экономического факультета. Открывается широкое поприще, разумеется, если… последует протекция нашей социалистической партии, господина министра Гофмана!

— О, это высокая протекция!

— От вас, мой друг, требуется совсем немногое. Вы помещаете в моей газете маленькое письмо о принципиальной невозможности для вас, русского социал-демократа, последовать… э… опрометчивому шагу Ленина. Эмигранты вас знают как оруженосца Ленина. Свой полемический талант вы всегда направляли на его поддержку. Тем сильнее прозвучит сейчас ваш протест. Вы категорически отказываетесь от проезда через территорию Германии, ведущей войну против России… И без хлопот заканчиваете университет.

Ной Буачидзе прикрыл глаза. Подумал: «В одном этот прохвост прав — годы берут свое. Раньше меня так не раздражали даже тупые лица жандармских ротмистров, и я никогда не лишал себя удовольствия подурачить их… Почему же сегодня мне так трудно владеть собой?» Вслух сказал:

— Значит, небольшое извещение?.. Так… Но я не пойму ваших целей, господин национальный советник. Недавно вы выступали за возвращение эмигрантов в Россию…

Гримм нахохлился, посмотрел на него испытующе-сердито.

— Английское правительство и без того обвиняет господина министра Гофмана в том, что будто из-за его неосторожности Ленину стало известно стремление Великобритании не допускать в Россию социалистов… э… недостаточно патриотически настроенных… Но вернемся к делу. Я полагаю, что будет лучше, если вы свое небольшое письмо пришлете на имя редакции «Бернер тагвахт» почтой из Женевы. Надеюсь, у вас больше не осталось никаких сомнений?!

Оба встали.

— Примите мою искреннюю благодарность, господин национальный советник, — холодно и жестко сказал Буачидзе. — Вы представили вполне убедительные доказательства. Нет, Ленин не ошибся, когда в открытом письме к Шарлю Нэну назвал вас предателем!