Читаем Ноготок судьбы полностью

— Мне остается досказать вам немногое, — продолжал Пабло. — Ее поместили снова в том же монастыре и окружили более бдительным наблюдением. Один старый врач, счастливой звездой приведенный в Барселону и уже несколько лет здесь проживавший, будучи весьма заинтересован изучением душевных болезней, взялся за ее излечение. Он тотчас же установил, что ее болезнь представляла огромные трудности, потому что расстройства воображения бывают самыми тяжелыми и самыми, если можно так выразиться, неизлечимыми, когда их порождают глубокие душевные потрясения. Тем не менее он не отчаивался, потому что рассчитывал на помощь искусного целителя всех страданий, то есть времени, сглаживающего решительно все и единственно вечного среди наших преходящих радостей и печалей. К этому он решил присоединить развлечение и труд и позвал себе в помощь искусство своей больной, искусство, которое она успела забыть, но страсть к которому не замедлила пробудиться в этой необычайной душе с еще большею силой, чем прежде. Познавать, говорит один философ,[75] это значит, быть может, лишь предаваться воспоминаниям. Ее первый урок заставил слушателей последовательно перейти от изумления к восхищению и от восхищения к энтузиазму и фанатическому исступлению. Успехи ее были необычайны, и ее опьяняли восторги, внушаемые ею другим. Существуют избранные натуры, находящие в своем несчастье утешение в славе, и эта замена ниспослана им благостным провидением, потому что счастье и слава редко уживаются вместе. Наконец, она поправилась окончательно и смогла познакомиться со своим благодетелем, от которого я и знаю обо всем этом. Однако возвращение разума стало бы для нее новым бедствием, если бы она не нашла поддержки в своем таланте. Вы понимаете, конечно, что в приглашениях, лишь только распространилось известие, что она решила посвятить себя театру, не было недостатка. У нас пытались похитить ее десять городов, но вчера ее посетил и пригласил в свою труппу Баскара.

— Она в труппе Баскара! — воскликнул я, засмеявшись. — Будь уверен, теперь она знает, что думать о грозных заговорщиках замка Гисмондо!

— Вот это ты и должен объяснить, — ответил Пабло, — потому что ты, кажется, посвящен в эти тайны. Прошу тебя, расскажи.

— Он не станет рассказывать, — сказала Эстель с обидою в голосе. — Это секрет, который он не может открыть никому.

— Да, так было недавно, всего лишь мгновенье назад, — ответил я, — но это мгновенье произвело большие перемены в моих мыслях и решениях. Я только что освободился от своей клятвы.

Нет нужды сообщать, что я рассказал тогда обо всем, о чем рассказывал вам месяц назад и от чего вы сегодня освободите меня даже в том случае, если успели забыть мою повесть. Я не способен придать ей так много прелести, чтобы заставить вас выслушать ее дважды.

— Вы достаточно положительный человек, — сказал заместитель генерального прокурора, — чтобы вывести из своего рассказа какое-нибудь нравоучение, и я заявляю вам, что не отдал бы и ломаного гроша за самую занимательную повесть, если из нее нельзя извлечь какой-либо пищи уму. Славный Перро,[76] ваш учитель, умел заканчивать свои даже самые веселые сказки здравым и мудрым нравоучением.

— Увы, — сказал я, воздев к небу руки, — о ком вы мне говорите? Об одном из самых возвышенных светочей среди озарявших человечество после Гомера! О, романисты нашего времени и даже сами сочинители сказок и не пытаются ему подражать. Больше того, говоря между нами, они сочли бы себя оскорбленными подобным сравнением. Им нужна, мой дорогой заместитель генерального прокурора, ходячая известность, приобретаемая вместе с деньгами, и деньги, добываемые так или иначе всегда, когда пользуешься этой известностью. О нравоучениях, столь необходимых, по вашему мнению, они помышляют меньше всего. Тем не менее, исполняя ваше желание, я закончу присловьем, которое считаю своим, но которое, может быть, нашлось бы и у кого-нибудь другого, потому что не существует ничего, что не было бы уже сказано раньше.

Если эта присказка вам не нравится, то мне нетрудно, пока мы еще на испанской земле, позаимствовать у испанцев другую:

Это значит, милая Эдокси, что среди самых достоверных вещей наиболее достоверно сомнение.

— Сомнение, сомнение, — с грустью произнес Анастас, — вот удовольствие сомневаться! Итак, привидений не существует?

— О, ты слишком поспешен, — ответил я, — моя присказка учит, что они, может быть, и существуют. Я не имел счастья их видеть, но почему это невозможно для человека с более совершенной и более тонкой душевной организацией, чем моя?

— Для человека с более совершенной и более тонкой организацией! — воскликнул заместитель генерального прокурора. — Для идиота, для сумасшедшего!