Читаем Ноготок судьбы полностью

Дело было так. Прошлой осенью, в середине ноября месяца, я готовился к зимней работе и хотел привести в порядок собранные мною заметки для небольшого исторического труда, обещанного одному журналу. Это было исследование о маршале де Манисаре, сопернике Вилларов и Люксембургов,[234] героев знаменитой Дортмундской осады. И вот, пересматривая свои материалы, я убедился, что для кое-каких подробностей относительно наружности маршала мне необходимо еще раз взглянуть на портрет кисти Риго,[235] находящийся в Версальском музее. Решив посетить город великого короля, я стал ждать благоприятного дня. Я хотел воспользоваться этой поездкой, чтобы погулять в парке, особенно прекрасном в это время года; но все ближайшие дни были дождливы. Тем не менее, так как ждать долго я не мог, я выбрал день, обещавший быть более сносным, и поехал сразу же после завтрака.

Прибыв в Версаль, я направился ко дворцу. В гардеробе, возле часовни, я оставил сторожу зонтик и поднялся по маленькой лестнице, ведущей в парадные покои. Всякий раз, когда я вступаю в эти удивительные комнаты, я живо ощущаю их величие и великолепие. Я шел среди этого высшего свидетельства славы и, лишь придя в зал Войны, вдруг вспомнил о цели своего посещения. О чем я думал? Портрет моего Манисара находился в нижнем этаже, в Маршальском зале. Следовало исправить свою оплошность, но, очевидно, я был в тот день несколько рассеян, так как минуту спустя, вместо того, чтобы вернуться к выходу, я очутился в комнате, где была спальня короля.

Вам известна эта комната с громадной, увенчанной перьями кроватью за золоченым барьером. Вам знаком также, у изголовья, удивительный восковой медальон Бенуа,[236] изображающий Людовика XIV в преклонном возрасте. Я подошел посмотреть на этот замечательный портрет старого монарха. Цветной воск, из которого он сделан, поразительно живо передает царственное лицо под пышным и строгим париком; с гордым старческим профилем, надменным носом и отвисшей губой. Это был именно он, старый Людовик, великолепный маньяк, закаленный пятидесятилетним царствованием, все еще великий, несмотря на гаснущие силы и близкий закат его звезды; именно тот, чьим властным присутствием еще полон громадный, выстроенный им дворец, где, кажется, всегда бродит его славная, безмолвная тень.

Я долго оставался бы там, рассматривая чарующее царственное лицо, если бы группа туристов в сопровождении гида в фуражке не нарушила моего мечтательного раздумья. Я бросил последний взгляд на изумительный шедевр и направился, по-настоящему на этот раз, в Маршальский зал, где меня поджидал мой доблестный маршал де Манисар с украшенным лилиями жезлом, указывающий героическим жестом восхищенному потомству на пылающие твердыни Дортмунда.

Получив обратно свой зонтик и выйдя на террасу дворца, я на минуту остановился в нерешительности. Небо было пасмурно. Большие тучи громоздились над ржавой зеленью парка. Вода в бассейнах была такой тусклой, что бронзовые очертания окружающих статуй едва в ней отражались. Торопливо проходили редкие прохожие. Мне показалось даже, что упало несколько капель дождя. Тем не менее, несмотря на поздний час и ненадежную погоду, мне жаль было уезжать, не побывав в Трианоне.[237]

Я, конечно, очень люблю Версальский парк, но сады Большого Трианона кажутся мне еще прекраснее. Нигде в другом месте нельзя почувствовать осеннюю грусть в более благородной обстановке. Если бы даже мне пришлось промокнуть, не беда! К тому же я полагал, что наверное найду там карету, которая отвезет меня на вокзал. Я решился и быстрыми шагами двинулся в путь, не думая о дальнейшем.

Едва я вошел в ворота, ведущие в сады Трианона, как понял, что мне не придется раскаяться в своем неблагоразумии. Мне часто случалось блуждать здесь в осеннее время по аллеям, усыпанным мертвыми листьями, и бродить вокруг меланхолических бассейнов, но никогда не казались они мне так проникнутыми печалью, такими мертвыми в своем одиночестве, так странно пустынными, как в эти серые и пасмурные сумерки. Я любовался их поздней прелестью всегда рядом с какими-нибудь посетителями, привлеченными, подобно мне, их осенним очарованием. Но сегодня никто не смущал их таинственную тишину и немую запущенность. Они принадлежали мне, мне одному. Я один наслаждался их мрачной и благородной красотой. Поэтому я испытал особенное желание обойти их все, не оставив ни одного уголка неисследованным. Мне казалось, что они хотят доверить мне некую тайну и что я уловлю, наконец, загадку их таинственности.