Читаем Ночные гоцы полностью

От множества бегущих ног над дорогой стояло такое густое облако пыли, что в пяти ярдах ничего не было видно. В основном ему попадались спешившиеся кавалеристы Шестидесятого полка, но кое-кто был из Восемьдесят восьмого, а кое-кто — из его собственного. Он мимолетно удивился, что они бегут с севера: казармы Тринадцатого полка находились на склоне Хребта, позади места пожара. Сипаи были застегнуты на все пуговицы, у всех на головах торчали кивера. Их потные лица, отливающие лиловым, то возникали из мглы, то снова растворялись в ней. Они бежали, высоко поднимая ноги, и все были при оружии: винтовки с примкнутыми штыками, пистолеты, сабли, карабины… Ни одна голова не повернулась в его сторону, но то один, то другой сипай, украдкой глянув на него, торопливо отводил глаза. По обе стороны дороги в тени деревьев дремали офицерские бунгало. Кое-где в них вспыхивал свет, и двигались тени.

Здание суда в форме буквы «П» стояло у подножия Хребта, напротив караулки Восемьдесят восьмого полка. Перекладину образовывал сам суд, с юга под прямым углом к нему примыкала канцелярия, с севера — тюрьма. Канцелярия была уже полностью охвачена пламенем: огонь плясал по стенам и с ревом рвался сквозь остов крыши. К небу взлетали снопы искр. Дым валил столбом, и его медленно относило к северу. В воздухе стояла сладковатая гарь от изъеденного червями дерева и заплесневелой бумаги. Это горели служебные отчеты, сгорал многолетний кропотливый труд множества людей, слова, сказанные когда-то мертвыми пахарями, и планы, составленные мертвыми землемерами.

В здании суда огонь только занялся. Оконные проемы светились, как глаза тигра, дым стлался по карнизам. Тюрьму огонь пока не задел. Языки пламени отбрасывали колеблющиеся тени на унылые стены и зарешеченные окна. Заключенных, конечно, уже вывели.

С запада, где он стоял, Родни видел все как на ладони. Зрелище напоминало живые картины: пылают факелы, и стоят возбужденные зрители. Потому что сипаи и не пытались потушить пожар; многие и вовсе смотрели в другую сторону. Они сбивались в плотные кучки и о чем-то тихо переговаривались. Он выругался — да все они вооружены! Никто не прихватил ни лопаты, ни лома, ничего, что пригодилось бы на пожаре. Какой-то осел протрубил вместо пожарной боевую тревогу! Родни усмехнулся, вспомнив, что такое уже было три года назад. Восемьсот вооруженных до зубов сипаев бессмысленно толпились у горящего стога сена. Трубачу Бирендре Натху это припоминали до сих пор, и по сю пору называли Тревога-валла.

На веранде караулки Восемьдесят восьмого полка желтыми язычками на багровом фоне тлели лампы. Караульные в полном боевом снаряжении сгрудились вместе и смотрели со склона вниз, в толпу. Часовые примкнули штыки, но стояли по стойке «вольно». Джемадар, командовавший караулом, ходил взад-вперед, то и дело притрагиваясь к эфесу сабли. Там временем появилось еще несколько английских офицеров. Они выкрикивали команды, пытаясь подчинить себе хотя бы ближайшую кучку сипаев. Все тщетно.

Раздался хриплый рев. Сквозь лес киверов Родни разглядел, как вверх по склону проталкивается всадник с пятнистым лицом, в мундире нараспашку. Его уэлер[100] закатывал глаза и мотал головой, пытаясь высвободиться. Гул толпы превратился в шелестящий шепот. Огонь затрещал еще громче.

Булстрод, понукая коня, выкрикивал имена сипаев своего полка. Родни снова усмехнулся: и офицеры, и сипаи давно привыкли и искренне наслаждались зрелищем надрывающегося от гнева так, что казалось, его вот-вот хватит удар, полковника Карри.

— Говинду Рам, бери своих людей, отправляйся за Хребет и жди приказа! Рудра, возьмешь двадцать человек, и за ведрами! Пира Лалл, ставь заграждение! Ты, хрен ослиный! Куда прешь? Где, черт бы его подрал, мистер Делламэн? Это его пожар.

Налитыми кровью глазами полковник уставился на капитана Белла:

— Белл, прикажи трубачу сигналить «Все по местам»! Почему джемадар, чертова задница, до сих пор этого не сделал?

Сипаи то собирались вокруг туземных офицеров, то снова растворялись во все пребывающей толпе. То тут, то там на мгновение появлялся какой-то порядок, и тут же исчезал. Родни никогда не видел, чтобы сипаи вели себя так по-дурацки. Они крутили головами, как будто кого-то высматривая. В неровном свете мерцали их хмурые лица, и на этих лицах был страх. Перед ним были чужие люди, готтентоты, с которыми никак не удавалось найти общий язык. Терпение полковника Булстрода окончательно лопнуло. Он взревел, как слон, и стал хлестать плеткой по плечам солдат. Родни ворвался в кучку, стоявшую поблизости от него и рявкнул:

— Назад, за Хребет!

Тщетно. Первый раз в жизни он ударил сипая. Он ударил его кулаком в лицо, но тот словно не заметил, как никто не замечал плетки Булстрода.

Толпа наводила жуть. Да еще этот огонь… Он глянул на здание суда, которое успело полностью охватить гудящее пламя, и внезапно подумал: неужели поджог? Дым относило в сторону, и над военным городком уже нависала черная туча, снизу окаймленная алым.

За его спиной опять что-то прокричали по-английски. Он обернулся.