Читаем Ночные гоцы полностью

На женской половине, на низеньком обрубке бревна у пустого очага устроилась миссис Хэтч. Она полностью оправилась от ушибов и ожогов, полученных во время спуска по шахте потайного колодца — когда это было? Прошло тринадцать дней. Это было тринадцатого мая. Каждый вечер, когда темнело, он делал зарубку на своей винтовке — винтовке Шамсингха. Сегодня было двадцать шестое мая. О первой неделе он почти ничего не помнил — он спал. Но убедился, что другого огнестрельного оружия в деревне нет, иначе не сомкнул бы глаз. Все жители до единого были подлыми трусами. Его винтовка внушала им страх, и они только поджидали удобного случая, чтобы выдать английских беженцев, но при этом не пострадать самим. Поэтому он ел, и набирался сил, и притворялся, что гораздо слабее, чем на самом деле. На самом деле он чувствовал себя отлично. Он был силен, безжалостен и снова полностью владел собой. Скоро он покажет этим свиньям, кто должен владеть ими. Он знал, откуда взялась сила, которая бурлила в его застоявшихся мускулах, позволяла Робину играть с игрушечным тигром, и одушевляла грубые шутки миссис Хэтч. Пока они трое спали, четвертая бодрствовала. Ее рука подносила к его рту подогретое молоко, эта же рука лежала у него на лбу, когда он просыпался по ночам, задыхаясь от ужаса, и ему светили бездонные глаза. Втроем они высосали ее досуха, и теперь на мертвенно бледном, со впалыми щеками лице жили только горящие огнем глаза. Он это знал и собирался помнить всю жизнь. Он воздвигнет ей трон из слоновой кости и будет поклоняться ей до конца дней. Он ее не подведет.

Пиру тоже был неутомим, но, само собой, у него были свои тайные резоны быть таким услужливым и любезным.

Передняя комната в доме старосты была квадратной, с низким потолком и глинобитным полом, обмазанным для гладкости слоем коровьего помета.[114] Кроме обрубка, на котором восседала миссис Хэтч, и подставки с горшками и поблескивающими котелками, никакой мебели в комнате не было. Во всем доме не было никакой мебели, если не считать кое-как сколоченного большого шкафа в его собственной комнате, и нескольких полок в комнате, где жили женщины. Пол и стены были ничем не покрыты, дым очага закоптил часть потолка: никакой трубы тоже не было, и с балок над очагом свисали паучьи клочья сажи. Как всегда по вечерам, комната была переполнена — деревенские старейшины сходились в дом старосты посплетничать и покурить. К этому времени он перезнакомился со всеми, и теперь обвел комнату глазами, прикидывая и взвешивая.

В дальнем углу устроились женщины: Амелия Хэтч, Кэролайн и жена старосты, если не считать колечка в носу и знака касты на лбу — смуглая копия Амелии. Все трое были в белых сари. Платье Амелии Хэтч пришло в полную негодность за несколько дней до этого, и теперь ее черные башмаки на пуговках, торчавшие из-под восточного обреза сари, смотрелись на редкость нелепо.

Босые мужчины расположились на корточках полукругом вокруг дымной плошки с жиром, подвешенной за крюк. Родни прислонился к стене, положив заряженную и взведенную винтовку на колени. Рядом устроился староста, кряжистый моложавый мужчина с тяжелой челюстью и очень темной кожей. Как и на остальных деревенских жителях, на нем была только набедренная повязка, свободно обмотанная вокруг талии, пропущенная между ног и завязанная спереди узлом. Следом сидел Кармадасс, деревенский банния — торговец и ростовщик, толстый и лоснящийся, ничем не отличающийся от своего собрата, с которым Родни сталкивался и в Бховани, и в Кишанпуре, того самого, про которого Ситапара говорила, что он связан с мятежниками. Все торговцы сделаны из одного теста. Потом жрец — лысый, лопоухий, с белым знаком касты на лбу, и священным шнуром, перекинутым через плечо. Два высохших старичка, похожих как две капли воды, сгорбленных со слезящимися глазами — близнецы, которые по их виду могли бы быть старшими братьями Пиру. Сам Пиру, последний из собравшихся, сидел прямо напротив Родни. Из его набедренной повязки выглядывал кончик черного шелкового платка.

Комнату наполнял тихий гул разговора; между собой жители деревни изъяснялись на местном наречии, которое Родни понимал с трудом, но немного владели и хинди — могли слушать и отвечать. Из-за сильной жары дверь на двор была распахнута. Снаружи сопел, чавкал и стучал копытами принадлежавший старосте скот, так что казалось, что животные находятся прямо в комнате. Посредине полукруга стоял на полу дешевый кальян — глиняный горшок со вставленным в него стеблем бамбука, который каждый из присутствующих поварачивал к себе, когда наступала его очередь курить.

В горшке бурлила вода. Родни выдохнул дым и напряг мышцы живота. Да, ему гораздо лучше. Настала пора уходить.

Он сделал еще одну затяжку, втягивая дым из сложенных вместе ладоней, чтобы не осквернять стебель прикосновением своих губ. Он лениво задал какой-то вопрос; тот близнец, что был поразговорчивее, охотно ответил. Толстый банния любезно произнес на ломаном английском:

— Вы говорить хинди очень хорошо, сахиб-бахадур.

Он холодно ответил на хинди: