Читаем Ночной консьерж полностью

Одержимость книгами не превратила Сержа в лентяя или инфантильного тупицу. История с билетами на концерты, организация подпольных лотерей в школе, выигрыши в «Монополию» у старших ребят – все говорило о том, что он обладал практическим умом и ловкостью. А стоило ему увлечься любой ерундой – рыбалкой, собиранием мопеда из запчастей, найденных на свалках, гербарием, изготовлением духового ружья, – как он готов был посвящать работе многие часы без перерывов на обед, что всегда раздражало мать. «Иди домой, неслух! – кричала она с балкона, пытаясь прогнать его со двора, и добавляла, уже приученная его строптивостью: – Ну, пожалуйста…» А он с детским упрямством оправдывал свое прозвище.

Больше всего на свете он ненавидел подчиняться! Каждый раз, когда учитель в школе требовал от него что-то в категоричной форме, он будто наливался изнутри гноем противоречия, который быстро мог перебродить в ненависть. Ему казалось, что если он выполнит приказ, то будет выглядеть в своих глазах слугой, подчинившимся господину. Рабом, покорным и бессловесным. Как те жалкие отрицательные персонажи в романах, не позволявших ему свихнуться окончательно. Смириться с таким положением казалось ему равносильным потери достоинства. Он огрызался и никогда не выполнял приказы. Ему ставили неуды за поведение, выгоняли с уроков, вызывали в школу родителей. Он стискивал зубы и терпел наказания, затаив на требовательного педагога беспомощную детскую злобу. Дома он бесился, рвал тетрадки, кричал, что больше в школу не пойдет никогда, но под вечер затихал, угрюмо разглядывая узоры на обоях в своей комнате или с головой погрузившись в роман Буссенара. Перемена настроения могла произойти очень быстро. Уже на следующий день он смотрел на учителя, накануне выставившего его посмешищем перед классом, равнодушно, даже миролюбиво, а спустя неделю приносил ему контрамарки на Тамару Гвердтцетели. Затем ситуация повторялась, и он вновь оказывался во власти бессильной злобы.

К шестому классу он понял, что злоба необязательно должна быть беспомощной. К тому времени развалилась огромная страна. В считанные месяцы порядок, казавшийся незыблемым, обернулся хаосом. Любой хаос подстегивает индивидуализм. В коллективах, которые десятилетиями казались спаянным единым организмом, теперь никому ни до кого не было дела. Люди поодиночке бились за свои идеи или за выживание. Больше – за выживание. Закон нарушался всеми, закон презирался. Озлобленный тринадцатилетний подросток в таких городских джунглях мог безнаказанно играть в литературных мстителей. Злоба не должна быть беспомощной. Он может давать ей выход и получать от этого удовлетворение. Он может действовать, а не копить в себе! Он должен действовать!