Вернулся в каюту я в полночь. Инженер-механик был на вахте. Ганзен спал. Чтобы не беспокоить его, включать свет я не стал. Снял ботинки, лег на койку и натянул на себя покрывало.

Но уснуть не смог. Левая рука от локтя до кончиков пальцев ныла так, словно побывала в медвежьем капкане. Я дважды доставал из кармана болеутоляющие и снотворные таблетки, которыми снабдил меня Джолли, и столько же раз убирал их.

Я лежал и думал. И в конце концов пришел к выводу, что кто-то из лиц, находящихся на борту «Дельфина», не слишком-то жалует представителей лечащей профессии. Затем принялся размышлять, почему же она вызывает у него такую неприязнь. Спустя полчаса я перестал напрягать клетки своего мозга, потихоньку слез с койки и в одних носках пошел в лазарет.

Войдя, неслышно закрыл за собой дверь. В углу тускло горела красная лампочка. При ее свете можно было разглядеть скрюченную фигуру Бенсона, лежавшего на койке. Включив верхний свет, я на миг зажмурился, ослепленный, затем посмотрел на портьеру в дальнем конце лазарета. Ни единого звука.

– Вижу, руки у вас так и чешутся, Ролингс. Оставьте ключ в покое. Это я, Карпентер.

Отодвинув портьеру в сторону, с разводным ключом в руке появился Ролингс. Выражение лица у него было несколько разочарованное.

– Я ждал совсем другого человека, – укоризненно произнес матрос. – Так сказать, надеялся… Господи! Док, что это у вас с рукой?

– Хороший вопрос, Ролингс. Наш «приятель» постарался. По-моему, он хотел убрать меня. Не знаю только, на время или навсегда. Во всяком случае, еще бы немного, и мне кранты. – Рассказав торпедисту, что произошло, я поинтересовался: – Есть ли на субмарине человек, которому ты целиком доверяешь? – И тотчас понял, что он мне ответит.

– Забринский, – не колеблясь, произнес моряк.

– Сумеешь прокрасться туда, где он спит, и привести его сюда, но так, чтобы никого не разбудить?

Не став задавать лишних вопросов, он только заметил:

– Вы же знаете, док, он не может ходить.

– Тогда притащи его на себе. Вон какой верзила вымахал.

Ролингс улыбнулся и вышел. Через какие-то три минуты он вернулся вместе с Забринским. Спустя три четверти часа, сообщив Ролингсу, что он свободен, я вернулся к себе в каюту.

Ганзен по-прежнему спал. Он не проснулся даже после того, как я включил у своего изголовья ночник. С большим трудом я облачился в меховой костюм, отпер чемодан и извлек оттуда маузер, две завернутые в прорезиненную ткань обоймы и сломанный нож, обнаруженные Суонсоном в топливном баке трактора. Засунув все это в карман, я вышел из каюты. Проходя через центральный пост, доложил вахтенному офицеру о том, что намерен навестить двух пациентов, оставшихся в лагере. Когда я стал натягивать варежку на покалеченную руку, вахтенный и бровью не повел. Ведь у докторов свои законы, во мне он видел доброго лекаря, готового помочь и утешить больных и немощных.

Внимательно осмотрев обоих пациентов, я нашел, что состояние их здоровья неуклонно улучшается. После этого попрощался с двумя дежурившими в бараке матросами. Однако на субмарину возвращаться не стал. Я сходил в гараж и снова опустил в топливный бак пистолет, обоймы и обломок ножа. И лишь после этого зашагал на корабль.

Глава 9

– Прошу прощения за то, что досаждаю вам своими расспросами, – проговорил я любезным тоном. – Но так уж заведено в правительственных учреждениях. Изволь отвечать им на тысячу вопросов, один глупее другого, да еще в четырех экземплярах. Такая уж у меня работа, я должен отправить отчет по радио как можно скорее, и был бы весьма признателен вам за помощь. Прежде всего, кто может сказать, как этот треклятый пожар начался?

Мне хотелось надеяться, что обращение мое похоже на речь чиновника министерства снабжения, за которого я себя выдавал и которому поручено составить официальный отчет. Чтобы ни у кого не возникло подозрений, я объяснил, будто министерством снабжения разработана инструкция, согласно которой в случаях гибели людей на место происшествия с целью выяснения обстоятельств их смерти посылается врач. Возможно, так оно и было. Я этого не знал и знать не желал.

– Пожалуй, я первым заметил пожар, – неуверенно произнес Несби, повар ледового лагеря. Говорил он с заметным йоркширским акцентом. Он все еще выглядел больным, но гораздо лучше, чем накануне. Долгий сон в теплом помещении и отличное питание превратили его и остальных восьмерых зимовщиков, собравшихся в кают-компании, совсем в других людей. Правда, лицо капитана Фолсома было настолько обожжено, что никаких перемен к лучшему я в нем не заметил. Впрочем, позавтракал он с большим аппетитом. – Дело было около двух часов ночи, – продолжал Несби. – Без малого два. Помещение было уже в огне. Горело, будто факел. Я…

– Какое помещение? – прервал я говорившего. – Где вы спали?

– На кухне. Там же была и столовая. Крайний с запада блок в северном ряду.

– Вы ночевали там один?