Читаем Ночь времен полностью

Он и думать забыл об ощущении свежести и чуда присутствия рядом с собой желанной женщины, ее чисто женского магнетизма и ее уникальности, трогавшей чем-то таким, что лежит далеко за пределами ее чисто внешней красоты, несколько экзотичной элегантности в манере одеваться или же той естественности, с которой Джудит оперлась о его руку и стиснула ее, когда совсем рядом с ними на скорости пронеслась машина. Уникальность женщины, до которой можно дотронуться, и, внезапно, женщины единственной, живой, до краев наполненной жизнью, казавшейся ему тем разнообразнее и таинственнее, чем меньше он о ней знал, женщины с чужим ему языком, говорящей по-испански с редкостным акцентом, не характерным для всех ее соотечественников, а принадлежащим лишь ей, а еще — особые штрихи только ее привлекательности: очертания век или рисунок крупного, с пухлыми губками, рта. Безнаказанно, без последствий, он ощущал себя живущим в двух мирах. Буря эмоций вчерашнего вечера в Мадриде без всякого чувства вины этим утром обернулась восприятием дома в Сьерре так же, как и окружавшие его образы, пока он вел машину по шоссе на Ла-Корунью: надежная и приятная скорость движения, обращенные вглубь себя мысли. Прозрачность свежего октябрьского утра, каменные дубы и дома, столь четкие в дальней дали, словно вырезаны в алмазе, беззвучное разрастание облаков, сползающих с гор вокруг Эскориала, с отсветом ледяных вершин.

Джудит понравилось слушать музыку из авторадиолы, пока они ехали по Мадриду. С тайным удовлетворением Игнасио Абель прибавлял скорость и крутил ручки настройки только что установленного в салоне радио. Скорость и музыка, казалось, питали друг друга. Перед фарами автомобиля вдаль уходила прямая, как стрела, Ла-Кастельяна, пробегали фасады дворцов и сады за коваными оградами; на брусчатке поблескивали трамвайные рельсы. Ему повезло повзрослеть в эпоху самых удивительных механизмов, более прекрасных, чем античные статуи, более невообразимых, чем сказочные чудеса. Очень скоро все они сговорятся, чтобы способствовать его любви к Джудит Белый. Трамваи и автомобили будут быстро доставлять его к ней, продлевая тем самым короткое время их встреч; телефоны будут тайно доносить до него ее голос, когда он не сможет быть с ней рядом и позвонит ей из дома, прикрываясь рукой и, если кто-то идет мимо, делая вид, что ведет деловой разговор по рабочим вопросам; кинотеатры дадут им приют в иллюзорном гостеприимстве темного зала, когда им захочется укрыться от дневного света; телеграфные пункты работают допоздна, чтобы он смог послать телеграмму, когда его с головой накроет волной нежности. Транспортеры на лентах увозят письма, которыми они вскоре станут обмениваться, и автоматически ставят на них штампы, чтобы конверты с большей скоростью и надежностью преодолевали расстояние. Благодаря новенькому мотору «фиата» он меньше чем за два часа перемещается из одного своего мира в другой. Адела заметила, что тем утром муж говорил больше обычного. Пошел поздороваться со свекровью, с незамужним и тетушками, с какими то еще родственниками, чьих имен он так и не запомнил. С раннего утра семья готовилась к празднованию, отложенному до субботы для пущей пышности, дня ангела дона Франсиско де Асиса. Из кухни доносилось бульканье и запах бульона, основы для главного блюда, сопровождаемое мелодраматическими возгласами доньи Сесилии, которая советовалась с Аделой, со служанками и доном Франсиско де Асисом по следующему вопросу: уже пора сыпать рис или еще подождать? Она опасается, что ее сын Виктор, как уже не раз бывало, опоздает, рис переварится, а ему ведь так нравится ее рис с цыпленком, рис же запросто может перевариться и станет невкусным. В этом семействе не было ничего, что не могло считаться стародавним, уходящим в незапамятные времена, обычаем, что не было бы достойным почитания: каждый раз, когда донья Сесилия готовила свое блюдо — легендарное, по мнению дона Франсиско де Асиса, — практически слово в слово повторялся спор по поводу наиболее подходящего для добавления риса момента, который дон Франсиско де Асис обозначал как «животрепещущий вопрос»: кидать рис в булькающий бульон или еще немного подождать; послать или нет служанку к воротам выглянуть на дорогу, посмотреть, не едет ли сеньорито Виктор из Мадрида; не подождать ли хотя бы гудка ближайшего поезда, подходящего к станции? Игнасио Абель грезил о Джудит Белый, ему даже не требовалось ее вызывать: она постоянно тайно присутствовала в его памяти, так что он здоровался с гостями и подавал реплики как весьма второстепенный актер, который не слишком себя утруждает, исполняя роль. Он слушал обращенные к себе слова, соглашался, нимало не вникая в то, о чем шла речь, совершенствовал способность смиряться и уходить в себя. Когда же наконец появился Виктор — в соответствии с поразительным, почти телепатическим предчувствием донья Сесилия забросила рис в кастрюлю всего несколько минут назад! — ему почти ничего не стоило обменяться с прибывшим рукопожатиями, не выказывая явного неудовольствия.