Теперь я вижу ее яснее, вижу не со спины и не в миг, когда она поворачивается, и не ее затемненный профиль: я вижу сияющее ожиданием счастья лицо на снимке, сделанном в фотоавтомате на одной из парижских улиц, ее лицо и взгляд — взгляд человека, кто чего-то очень ждет, ждет не потому, что не способен заметить густые тени, а потому, что имел решимость преодолеть свое несчастье и обладает достаточной силой духа, чтобы противостоять и обману, и отчаянию. Но, быть может, лицо это принадлежит уже прошлому или продолжает существовать только в химическом мираже фотографии: мираж, иллюзия некой незнакомки, на которой даже еще не остановился взгляд Игнасио Абеля и, вероятно, никогда и не остановится; образ той, кто, возможно, просто на нее похож, кто живет теперь совсем в другой жизни, кто прямо сейчас говорит, смотрит и дышит в каком-то чужом для него месте, где им больше никогда не встретиться; где она методично, мало-помалу стирает его из своей жизни, уже легко, не прилагая никаких усилий, как стирает слова с доски, перед началом урока войдя в аудиторию: мел белой пылью оседает на пол, пачкает ей пальцы — это материальный след, гораздо более ощутимый, чем выцветшее воспоминание о любовнике, которого она покинула в середине июля в другом городе другой страны и на другом континенте — если, конечно, она вернулась в Америку — да и в другую эпоху.

<p>8</p>

Он ничего не делает, только ждет, позволяя перемещать себя в пространстве. Ждет и боится, но прежде всего — отдается поступательному движению поезда, инерции пассивного движения и отсутствию необходимости что-то решать: откинулся на сиденье с потрепанной обивкой, лицом к окну, шляпа снята, руки сложены на коленях, он всем телом ощущает ритмичный перестук колес, неожиданно крутой поворот. Так же провел он и все шесть дней на трансатлантическом лайнере — отрешенный от всех обязательств и сомнений впервые, уж и не вспомнить, за сколько времени: с того самого момента, как с облегчением увидел, что берег Франции тает вдали, и до той минуты, когда, уже охваченный волнением, разглядел берега Америки, — целых шесть дней ему не нужно было ни предъявлять документы, ни заполнять анкеты, не требовалось принимать мучительные решения, его прошлое и будущее оказались чисты и пусты, как морской горизонт, а сам он, обмякший в гамаке на верхней палубе, погрузился в накопленную телом усталость, усталость еще более безмерную, чем ему самому казалось: тяжесть век, давящих на глаза, окаменелость и рук, и пальцев, тяжесть в ногах, словно распухших после долгих ночей в поездах, где нет возможности разуться; все тело словно олицетворение немощи, инертная материя, независимо от сознания и воли требующая неподвижности после всей суеты и бесконечных перемещений из одного места в другое.