Читаем Ночь времен полностью

Прошло уже столько времени, а он все продолжал искать, как и в те давние времена, ожидая чего-то такого, о чем не имел ни малейшего понятия, но что втайне подтачивало стабильность его сознания, будто заложив под него мину, не давая ни покоя, ни настоящего успокоения, прививая подозрения и заставляя сомневаться в том, что лежит на поверхности: в успехах и достижениях. В немецких и французских иллюстрированных журналах ему порой попадались свежие фотографии, подписанные кратким звучным псевдонимом его давнишней любовницы. Без лишних эмоций, спокойно он размышлял над возможной асимметрией воспоминаний: то, что имело первостепенное значение для него, наверняка ничего не значит для нее. Время смыло и злость, и мужские опасения в том, что его поднимают на смех; осталась лишь тайная благодарность. Он продолжал искать в силу какой-то мальчишеской привычки души, ставшей теперь чертой характера, никак не согласуясь с перспективами его реальной жизни, постепенно сникая по мере того, как жизнь делалась все более прочной, огражденной не только от рисков, но и от сюрпризов, словно архитектурный проект: но мере своего воплощения он обретает ощутимое и полезное присутствие, но в то же время теряет новизну и красоту, столь мощные возможности в самом начале, в той точке, когда это был лишь только эскиз, игра линий на альбомном листе, или даже раньше, когда он — всего лишь озарение интуиции, всего лишь пустырь, на котором еще очень нескоро начнется закладка фундамента. Каким-то образом то, что воплощалось, обманывало надежды: воплотившись в жизнь, строение уже исключало лучшее из того, чем могло бы стать. Быть может, уже несколько притупилась острота интеллекта, как ослабело зрение и сделались более неловкими движения, как чуть отяжелело и оплыло тело, давно уже не пронзаемое истинным желанием. Напряжение ожидания оставалось неизменным, однако выросла вероятность, что ожидающее его в будущем не слишком разнится от уже случившегося в прошлом. Отмена неизвестности, представления о безграничных возможностях, всего того, что он ощущал во время своего пребывания в Германии, предчувствуя что-то очень светлое, столь краткосрочное в памяти, — всего этого, возможно, никогда не случится. Весь свой талант и все амбиции он вложил в профессию. В собственной личной жизни участвовал как-то рассеянно, как тот, кто перекладывает на чужие плечи второстепенные детали сложной работы. Выбиться в люди практически без чужой помощи — разве что благодаря энергии своей неграмотной матери и преждевременно погибшему отцу, чьей волей, ни разу не высказанной, однако настойчивой и втайне направленной на то, чтобы доля его сына стала не такой горькой, как у него самого, — окончить сначала старшую школу, а затем выучиться на архитектора, прожив все эти годы в фанатичном аскетизме, потребовало от него такой степени концентрации и напряжения, что вся последующая жизнь казалась ему бесконечно длящимся периодом апатии. Получив диплом и обретя первое место работы, соответствовать в каждый последующий момент ровно тому, что от него ожидалось, не требовало больших усилий, чем просто плыть по течению, но с неким стратегическим расчетом, в смутно осознаваемом направлении респектабельности. Скорее всего, Адела, когда оба они были молоды, нравилась ему гораздо больше, чем теперь вспоминалось. Ухаживание, женитьба, дети: дочка, а потом и сын — все приходило в свой черед, с разумными интервалами. Со смешением рационального расчета и глубочайшего отвращения он принял нормы жизни семьи Аделы: ходил на крестины, конфирмации, соглашался с навязыванием ладанок его детям, скучал на бесчисленных семейных торжествах — свадьбах, именинах, рождественском и новогоднем ужинах, вел себя как человек воспитанный, но чем дальше, тем больше выглядел все более отстраненным, что окружающие воспринимали как доказательство его странностей, а может, таланта, но вполне вероятно, еще и как печальное следствие плебейского происхождения, о котором вслух не упоминалось, но о чем никто и не забывал. Несмотря на то что он сын привратницы с улицы Толедо и выбившегося в люди каменщика, они имели великодушие принять его, счесть за своего; отдали ему лучшее (хотя и слегка несвежее) дитя безупречной во всех отношениях фамилии; обеспечили доступ к первым ступеням в профессии, в которую никаким другим способом пробиться он бы не смог, пусть даже и с дипломом с отличием и званием архитектора в придачу. От него ожидалось, что он выполнит возложенные на себя обязательства, что он в рассрочку, пожизненно будет выплачивать им проценты с полученного кредита: приличное поведение, видимое супружеское усердие, скорое отцовство, блистательное и приносящее выгоды развитие своих природных талантов, теоретических, конечно, в силу которых он и был, без долгих размышлений, допущен в социальный класс, к которому не принадлежал от рождения.