Читаем Ночь времен полностью

Морено Вилья и блондинка подошли к Игнасио Абелю незаметно. Девушка была не так молода, как издалека ему показалось из-за ее стрижки и непринужденности. Черты незнакомки были как будто нарисованы карандашом — очень точным и очень острым: легкие веснушки рассыпаны по скулам на совсем светлой коже, подчеркивавшей золото волос цвета пшеницы в солнечных лучах и зеленовато-серый оттенок широко распахнутых глаз с намеком на полудрему на веках. Старый знакомый этих дам и их выдающихся супругов, Морено Вилья со старомодной сноровкой исполнил протокол представления. Я впервые видел тебя вблизи, но мне казалось, что я знал тебя всегда и что в зале, кроме тебя, никого не было. С тайной мужской неверностью Игнасио Абель взглянул на свою жену, сравнивая ее с молодой иностранкой, чье необычное, звучащее музыкой имя он только что услышал, но фамилию не разобрал. Зрелая испанская дама, раздавшаяся вширь вследствие материнства и прожитых лет, с уложенными волнами волосами — прической, которая уже вышла из моды, чего она не заметила, настолько похожая на других, на своих подруг и знакомых, любительниц пить чай ранним вечером и посещать предназначенные для женщин лекции об искусстве и литературе в клубе «Лицей», похожая на супруг профессоров и государственных чиновников среднего класса, на жительниц просвещенного Мадрида, в некотором роде воображаемого, который становился чуть реальнее в таких местах, как резиденция или магазин изделий испанских народных промыслов, организованный Зенобией Кампруби.

— Вы ведь извините меня за небольшое опоздание к началу лекции? Я вечно тороплюсь, а тут заплутала, запуталась в коридорах, — сказала Джудит.

— Если вы извините меня за то, что я давеча прервал вашу репетицию.

Но она этого не заметила или не помнила. С самого начала для него не существовало никого, когда она была рядом. Опасность состояла не в том, что он не знал, как скрыть свое желание от других, а в том, что, находясь подле нее, он вовсе забывал, что на этой планете есть и другие люди. Так же как в сжатом времени песен и кинофильмов, решающее изменение происходило, стоило лишь встретиться взглядами.

— Мой дорогой Абель, позвольте вас обнять. На глазах у очень требовательной публики вы отрезали оба уха и хвост, о, простите мне это сравнение с корридой — вы же терпеть не можете эту народную забаву. — Негрин ворвался в разговор с характерной для него избыточностью — физической надменностью крупного мужчины в стране измельчавших людей.

Морено Вилья представил всех, и на этот раз Игнасио Абель хорошо расслышал имя иностранки.

— Белый, — повторил Негрин. — Это разве не русская фамилия?

— Мои родители родом из России. Они эмигрировали в Америку в начале века. — Джудит говорила на чистом, аккуратном испанском. — Вам не по вкусу коррида?

Задавая свой вопрос, она смотрела на Игнасио Абеля так, словно отменяла присутствие Негрина и Морено Вильи. Лита, дочка, подошла к отцу и, потянув за руку, шепнула, что мама уже устала. Время с Джудит Белый всегда будет четко отмерено, всегда под угрозой, всегда под чьим-то контролем, при тщательном учете часов и минут, в присутствии наручных часов, на которые не хочется смотреть, но все же украдкой бросаешь взгляд, или часов на улице, что так медленно приближают время встречи или бесстрастно отмеряют неумолимую минуту прощания.

— Наш друг Абель несколько напоминает выдающегося супруга сеньоры Кампруби, здесь присутствующей, — сказал Негрин.

Адела и Зенобия подошли к компании. Адела, не будучи представлена иностранке, смотрела на нее с ревнивым любопытством, которое зачастую вызывали в ней незнакомцы: и мужчины, и женщины.

— Принципы у обоих — антиклерикальные, антимилитаристские и антитавромахические — столь тверды, что худшим кошмаром для них стала бы месса для солдат на арене для корриды.

Собственную шутку Негрин сопроводил громоподобным раскатом хохота: он был так же неспособен контролировать громкость голоса, как и силу рукопожатия, к тому же он не обратил внимания на то, что Джудит Белый не поняла его слов, произнесенных очень быстро и с полным ртом, под аккомпанемент нестройного шума окружающих разговоров.

— Великие испанские интеллектуалы писали о корриде прекрасные вещи. — Джудит продумала всю эту фразу на испанском, прежде чем решилась произнести ее вслух.

— Было бы лучше для всех, если бы они писали вещи более серьезные и менее варварские, — сказал Игнасио Абель и тут же об этом пожалел, заметив, что она краснеет — нездешний розовый цвет ее кожи стал более интенсивным на скулах и шее, словно там проступила сыпь.

Адела отчитывала его в такси, когда они, уже в темноте, ехали по пустынным окраинам того Мадрида, который еще только строился, Мадрида с пустырями и трамвайными рельсами, терявшимися в деревенской тьме, ставшей непроглядной сразу за последним освещенным углом.