<p>37</p>

В кромешной тьме голос Джудит произносит его имя, и так близко к уху, что он кожей чувствует прикосновение ее дыхания и губ. Но он еще не до конца проснулся и не совсем понял, что именно произнес этот голос — то ли три слога признания в любви на испанском или на английском[94] то ли три слога его имени, прозвучавшие ключом к тайне, произнесенные с легким акцентом, со слегка неправильными гласными: не настолько отчетливыми, как должно быть в испанском, и с краткой паузой между слогами, потому что для каждого нужна особая позиция и языка, и губ. На мгновение голос — призыв и ласка одновременно — стал единственным, что есть в этой тьме, которая непонятно где находится: во сне или наяву, по одну сторону пробуждения или по другую, в какой точке времени и пространства. Ночь вокруг — бескрайний океан черной тьмы, в котором не за что уцепиться ни глазу, ни слуху, и только голос шепчет ему на ухо то ли его имя, то ли фразу из трех слогов, с ударением на одном и том же месте что в испанской ее версии, что в английской. Может статься, он только что заснул и во сне ему привиделась та же нежность, что была в действительности; и в мозгу, и в ощущениях — восхитительное утомление, рядом — длинное обнаженное тело, прижавшееся к нему, местами влажное — все это невесомая часть той же тьмы, что и голос, возникающий и замирающий в ней: неспешные воздушные волны, лишенные очертаний, одной природы с шелестом дождя и ветра в лесу, с уханьем совы неподалеку. Одежда на полу, открытые чемоданы, бумажник в кармане плаща, блокнот, на столе перед окном — листы с набросками, паспорт с фотокарточкой мужчины, которого он и сам бы не узнал, чеки из ресторанов, счета из гостиниц с датами, печатями и рукописными столбиками чисел, открытка детям — он забыл опустить ее в почтовый ящик на Пенсильванском вок зале, спеша на поезд, и пока еще не вспомнил о ней, но наткнется на нее завтра, когда станет рыться в карманах пиджака, ища карандаш: от всего этого он пока отделен, на несколько минут завис во времени, освобожденный равным образом от прошлого и от будущего. Словно пловец, что лег на спину, решив передохнуть посреди озера, он — в глубине этой ночи без единого огонька — держит в объятиях Джудит, которая позвала его по имени, то ли чтобы понять, спит он или нет, то ли чтобы удостовериться, что они существуют: он и она, и его имя — заклинание и признание, мольба, выдох, уплывший и растаявший в темноте. Два имени, написанные на конвертах от руки: Игнасио Абель, Джудит Белый, и они же — впечатанные в белое поле над пунктирной линией официального документа, в машинописной копии, через копирку, где буквы за долгие годы слегка выцвели, как и сама эта ночь последних чисел октября 1936 года, уплывающая все дальше и дальше в прошлое. Но стемнело уже давно, много часов назад — когда солнце клонилось к закату, а он продолжал рисовать, устроившись на стволе возле котлована, заросшего бурьяном и заваленного листвой, где по бокам все еще заметны вертикальные следы от зубьев экскаватора, — и хотя глаза его широко открыты, он не видит пока ни единого признака приближения нежеланного рассвета, и то, что произошло и что происходит сейчас, этой ночью, похоже сразу и на воспоминание, и на сон. Губы Джудит, которые только что шевельнулись, произнося его имя, касаются его щеки, потом шеи, и рука, накрывшая его ладонь, ведет ее вниз по животу, через холодноватые влажные следы, и останавливается, слегка нажав на нее в тот момент, когда ноги ее чуть раздвигаются, и ее указательный палец нажимает на его средний, и подушечка этого пальца становится влажной  и осторожно, очень осторожно погружается, так же острожно, как вторая ее рука движется, ищет его, ощупывает, почти стискивая, настаивает на повторении, заставляет ожить, не обращая внимания на бессилие, близкое к физической боли и беспамятству; и вот снова два соединенных и неподвижных тела: Джудит, раскрывшись, обвивает его ногами, вонзая пятки ему в спину, готовая распасться на части, чтобы принять его еще глубже, и она прикрывает рукой ему рот, откуда вырываются стоны, и говорит на ухо такие сладкие и абсолютно неприличные испанские и английские слова, те самые слова, которым они научили друг друга когда-то и только теперь вновь шепчут их друг другу; та Джудит, которая подгоняет время или растягивает его до самого последнего предела, пока челюсти ее не издадут тот особый звук, когда маленькими порциями она судорожно заглатывает воздух, и ее пластичное тело выгибается, поблескивая каплями пота во тьме, а тень его торса высится над ней высоким горбом, от яростного дыхания трепещут ноздри, и вот наконец раздается предсмертный хрип зверя, и он падает рядом с ней, но не мгновенно, а оседает постепенно, будто теряя сознание: опустошенный, он покрывает поцелуями ее веки, виски, скулы, губы.