Читаем Ночь времен полностью

I’d better turn it off: Игнасио Абелю открылся смысл этих слов не раньше, чем он увидел воплощенными их в действие через пару секунд после того, как услышал, не поняв смысла. Как только Джудит повернулась к нему спиной и пошла к машине, он немедленно узнал эту ее гимнастическую раскованность и движение плеч, как чуть раньше узнал жест. Сознание его впитывает в себя лицо и присутствие Джудит с той же медлительностью, с какой приходит понимание сказанных ею слов. Гордо откинутые плечи, легкий наклон головы, обтянутые брюками бедра. Новая стрижка изменила ее лицо, как случалось, когда она возникала перед ним со стянутыми сзади волосами, оказываясь одновременно и самой собой, и в то же время другой Джудит, еще более желанной оттого, что стала неожиданной. И только когда наконец затихает двигатель и гаснут фары, исчезает его страх перед присутствием в машине мужчины — наблюдателя и чужака. Джудит возвращается и, поднявшись по каменным ступеням, снова вступает в круг света керосиновой лампы. На этот раз она почти улыбается, произнося фразу, которую он переводит для себя с некоторой задержкой: «Aren’t you going to ask me in?»[83] Он понимает, что до сих пор не сказал ни слова. Он только смотрит на нее, постепенно узнавая ее черты, словно проводит по ее лицу пальцами в ночной тьме, как случалось прежде, когда он, закрыв глаза, вдыхал ее дыхание, втягивал в себя аромат волос и кожи. Пахнет она самой собой: своим одеколоном, усталостью и напряжением долгих часов за рулем, кожаной обивкой кресла автомобиля. Пахнет губной помадой, которой пару минут назад подкрасила губы. Игнасио Абель рассматривает каждую черточку этого лица, не сохраненного его памятью, не запечатленного полуобманом фотокарточек, и неким вызовом для себя отмечает то новое, что в нем появилось, те признаки неведомой ему жизни, которой она жила в последние месяцы, того оскорбительного для него полноценного существования, в котором для него не нашлось места. Сама возможность того, что Джудит жила с другим, что она для этого другого подстриглась, стараясь ему понравиться, слишком болезненна, чтобы он позволил оформиться этому в членораздельное высказывание. Под блузкой, под широкими внизу и сужающимися кверху, плотно обхватывающими талию брюками тело ее, все ее прекрасное и усталое тело теперь так близко, но недоступно ни для его рук, ни для жадного взгляда. Расстегнутая пуговка на блузке, тень в вырезе, вздымающаяся при дыхании грудь, приоткрытые губы — ярко-красные, блестящие в свете лампы, ее уставшее лицо, которое она увидела в зеркале заднего вида за секунду до того, как вышла из машины, когда неподвижно сидела за рулем, чувствуя на плечах груз усталости, изможденность человека, достигшего поставленной цели, и глядела на большой темный дом, выросший на фоне сумрачного леса. Жалость к нему охватила ее неожиданно, застала врасплох, воспользовавшись ее слабостью, вызванной долгой дорогой. Неудобная жалость, которая бы его несказанно обидела, если б он о ней догадался, и начатки нежности, совсем не похожей на нежность прежних времен, необъяснимого теперь, пожалуй, прошлого, отделенного от настоящего всего несколькими месяцами. Тогда Игнасио Абель выглядел лет на сорок. Но когда перед ней распахнулась дверь, а тем более сейчас, повторно выйдя из машины, она увидела мужчину намного старше себя, необычайно скованного, словно страхом, с очень холодным уставленным на нее взглядом, с керосиновой лампой в неподвижной руке. Темный костюм в мелкую полоску, двубортный пиджак с широкими лацканами, который она хорошо помнит, — не тот ли самый, что был на нем в тот день, когда он читал в резиденции свою лекцию, или при их второй встрече, в доме ван Дорена? — теперь кажется чем-то с чужого плеча. Ослабленный галстук окружает почти старческую шею. Она видит его неловкость, эту настороженность и тревогу вместо прежнего желания близости, напора мужественности, непроизвольной надменности. Он кажется ниже ростом: похоже, что теперь он, в отличие от прежних времен, слегка сутулит плечи, а может, свою печать на нем оставила безмерная усталость, которой раньше не было, и все это подчеркнуто чрезмерно свободным костюмом. Ей хочется сказать ему, чтобы он не сутулился, чтобы расправил печи. Протянув руку, она могла бы коснуться его лица, ощутив под пальцами пробивающуюся щетину, — когда они встречались во второй половине дня, лицо его уже не было гладким. Кончики ее пальцев вспоминают, как зарывались в эти густые, гладко зачесанные назад, теперь сильно поседевшие и утратившие блеск волосы. «Впустишь меня? — повторяет она, перейдя на испанский, и открытая улыбка на ее лице — знак временного примирения, почти поздравления с прибытием в ту часть мира, где оба теперь находятся. — Я просто умираю как хочу в туалет».