Читаем Ночь времен полностью

Стоило ему остаться в одиночестве, как размеры и тишина дома вновь умножились. В окружавших его вещах, в остроте его собственных чувств ощущался смутный оттенок нереальности. Подкрепившись завтраком, он снова прошел по этим пространствам, которые, казалось, для него и были созданы, чтобы именно он здесь поселился: далекие от его жизни и тем не менее настолько ему привычные, как будто когда-то давно он уже прожил в этом доме много времени, а теперь, нынешним утром, сюда вернулся, и глаза его оглядывают залитые солнцем комнаты, останавливаются на огне камина и свежих газетах в плетеных газетницах возле потертых кожаных кресел. Он развернул одну из газет — со страхом, уже знакомым ему по многочисленным прошлым случаям, когда и горячо хотелось, и одновременно не хотелось найти там новости об Испании. Под руку ему попался номер «Нью-Йорк таймс» двухнедельной давности. Проверив дату, он хотел было отложить газету, но к ней его подталкивало какое-то нетерпение, ее широкие страницы, покрытые мелким шрифтом, просто притягивали к себе с одновременным предчувствием будущего разочарования, хотя то, что могло его там ожидать, стало уже неважным, утратило актуальность, уйдя в прошлое и став анахронизмом. И — да, вот оно, на развороте, этот вечный навет слов-пустышек и жестокости тавромахии: DEATH IN THE AFTERNOON — AND AT DAWN[60]. Стоило ему увидеть эти слова, как стало понятно, что статья имеет какое-то отношение к Испании. Ведь при разговоре об Испании без этого сочетания обойтись никак нельзя — без связки смерти и вечера, как будто бы это репортаж с боя быков, а не статья о войне, да и не упомянуть солнце тоже невозможно — клонящееся к закату светило, что особо, на радость туристам, подчеркивает красочность традиционного национального празднества: DEATH UNDER THE SPANISH SUN — MURDER STALKS BEHIND THE FIGHTING LINES — BOTH SIDES RUTHLESS IN SPAIN[61]. Две стороны, в глазах газетчиков совершенно уравненные своей экзотикой и жаждой крови: «Казни врагов стали обычным делом». Кто-то же прочел эту газету две недели назад, кто-то, откинувшись на спинку кресла с широкими потертыми подлокотниками, обтянутого кожей не менее благородной, чем горевшие в камине поленья или мраморная каминная полка, должен был заинтересоваться известиями о казнях на безлюдных выжженных солнцем пустырях, а в это время за высоким окном в саду веял ветерок самого начала осени, не только шурша листвой, но и донося аромат земли, плодородие которой основано на обилии дождей и черноземе: той рассыпчатой почве, что образуется из палой листвы, сброшенной лесом в дни торжественной осени. Какой же предстала охваченная войной страна в воображении человека, чьи глаза после сытного завтрака пробежались по газетной полосе? Далекая и кровавая, обреченная на бедствия, страна эта пробудила в читателе разве что легкое сожаление, не стоившее ровным счетом ничего, только укрепив уютное ощущение безопасности, гарантированной огромным расстоянием и благами цивилизации, позволяющей человеку считать само собой разумеющимися приятную рутину начала дня: утренний туалет после спокойного ночного сна, традиционно обильный завтрак в просторной, залитой чистым, естественным светом столовой, запах типографской краски от свежей газеты и аромат кофе, тостов и тающего на них сливочного масла. Всего несколько месяцев назад он и сам ровно так же воспринимал газетные новости об Абиссинии, поочередно перелистывая «Аора» и «Мундо графике», так же останавливал взгляд на фотографиях почти безоружных эфиопов в туниках с копьями в руках и на изображениях жестоких итальянских наемников экспедиционного корпуса с их бурлескной колониальной патетикой — жалкого подобия плохих приключенческих фильмов, а еще на фото весьма эффективных самолетов «Фиат», оборудованных пулеметами, с зажигательными бомбами. Мы теперь такие абиссинцы; мы — жертвы весьма эффективных захватчиков и мясников, владеющих самыми примитивными навыками убийства.