<p>32</p>

Стоя посреди комнаты лицом к окну, Игнасио Абель смотрит, как промеж двух рядов деревьев удаляются задние огни автомобиля, доставившего его в гостевой дом. Звук двигателя замирает в тиши леса, откуда теперь доносится только сухой стук дятла. Под густыми кронами деревьев стемнело. Однако над их верхушками небо по-прежнему прозрачное и голубое, и на нем мерцает первая вечерняя звезда. Приземистый дом стоит в окружении вечнозеленых деревьев — сосен и елей, их остроконечные вершины высятся над ним. Из окна не видно другого жилья. Никогда в жизни, сколько он помнит себя, не доводилось ему оказаться в такой бездонной тиши. В состоянии какого-то ступора — облегчения, утомления, завороженности — он застыл у окна: плащ на плечах, в руке шляпа, чемодан на полу — он как-то незаметно выскользнул из руки, левая ладонь ноет от бесконечного охватывания его ручки — движение, которое за время пути стало привычным, не менее инстинктивным, чем порыв ощупать карманы в поисках паспорта или обернуться, когда вдруг покажется, что кто-то окликнул тебя по имени или идет следом.

В голове никак не укладывается, что конечная точка его путешествия все же достигнута. Трудно подсчитать, сколько в точности прошло дней с той ночи, когда он покинул Мадрид. И уж конечно, он не сможет ответить, какой день недели и какое число на календаре в этот октябрьский день, один из последних дней месяца. Поезда, отели, каюты, пропускные пункты на границе, названия станций — в измученной памяти все сбилось в бесконечную череду мест, ощущений, лиц, дней и ночей, никак между собой в общем не связанных. Да и сам он уже не тот, кто отправлялся в путь. То, что так долго было лишь названием и маленькой черной точкой на карте, стало тем, что увидели его глаза в ту секунду, когда поезд подошел к станции, тем, на чем остановились они в эту минуту, когда он стоит перед большим окном в гостевом доме: луга с пасущимися лошадьми и коровами, деревянные дома и заборы, выкрашенные в белый цвет, амбары, узкие дороги, осенние леса, где все еще трепещет свет, хоть уже и смеркается. По этим дорогам не бредут оборванные беженцы, на их обочинах не лежат дохлые лошади со вздутыми животами и окоченевшими ногами, на горизонте не поднимается к небу черный дым пожарищ, под ногами не валяются раскрывшиеся при падении чемоданы и их содержимое, разворованное или растащенное многочисленными колесами, копытами, ногами беженцев. Райнберг так долго являлся обещанием и тайной, местом недостижимым, невообразимым из Мадрида, теперь же Райнберг — вот этот дом на лесной поляне, с портиком и деревянными колоннами, с большими квадратными окнами без жалюзи и решеток, выстроенный, должно быть, в конце прошлого века неким магнатом, который предпочел неоклассику стилю королевы Виктории. Выйдя из машины — Стивенс поспешно открыл своим пассажирам задние дверцы: сначала ему, потом ван Дорену, не шелохнувшемуся, пока дверца не отворилась, — он первым делом коснулся рукой колонны, и ему доставило истинное удовольствие ощутить ладонью, что под слоем гладкой краски — массив дерева, бревно такое же толстое и прямое, как и окружавшие поляну стволы. Как моряк, едва ступивший на землю после долгого плавания, он чувствовал, что дощатый пол покачивается под его ногами, уставшими и распухшими в ботинках, которые он так давно не снимал. Тело еще помнит инерцию бесконечного движения, в ушах по-прежнему стоит низкий гул моторов, перестук колес поезда, железных мостов, поршней турбин. Как далека теперь от него та ночь, когда он выехал из Мадрида в кузове грузовика, который вслепую, не включая фары, катился по шоссе на Валенсию, а он сидел в окружении темных мужских фигур — те курили в темноте или спали, устроившись на тюках, накрывшись старыми одеялами и пальто, зажав в руке, как и он, ручки чемоданов. В коридоре переполненного вагона ночного парижского экспресса он заснул на полу, и какой-то полицейский в гражданском разбудил его пинком в бок — он мешал проходу — и грубо потребовал предъявить документы. В оцепенении от холода, усталости и сна, медленно, с трудом поднялся он на ноги. Паспорт удалось отыскать не сразу: какое-то время он шарил по карманам, и тревога росла, а грубый голос все повторял: papiers, papiers[50]. Наконец полицейский поднес к его лицу фонарь, чтобы сравнить с фотографией в паспорте, — от волос грубияна пахло бриллиантином, изо рта несло табаком.