Скорее всего, он пережил повторение этих событий с чувством обреченности и неизбежности. Так далеко от Москвы, и он живет теперь в другом, летнем хаотичном городе на другом конце Европы, но все повторяется: те же шаги на лестнице, тот же стук в дверь, колени дочери так же стучат в другой, но очень похожей на ту, московскую, комнатке, вокруг них те же вещи, дочь так же сидит на кровати, под ней так же лежит тот же самый чемоданчик, собранный ею в Москве. Стук коленок, скрип пружин. Однако жертвой несчастия, которого он вечно опасался, оказалась не дочь его, а он сам. После стольких переездов с места на место, после долгой подготовки к тому, чего он так боялся и что преследовало его неизменно, как бы далеко он ни уехал, час истины застал его врасплох, став нежданным сюрпризом, явившись в обличье обыденного визита. Извержения вулкана катастрофы он ждал более трех лет, ждал с тех самых пор, как увидел в Берлине колонны марширующих людей в коричневых рубашках с факелами в руках, печатавших шаг по чистой блестящей брусчатке; когда же это его настигло, то застало неподготовленным, дремлющим в кресле-качалке в самый жаркий час августовской сиесты, в домашних тапочках, с расстегнутым воротничком, в распахнутой на груди рубашке, настолько разморенным и потерянным в дреме, что он не сразу понял, что эти методичные, не повышающие голоса люди без милицейских комбинезонов и смертоносных винтовок, скорее всего, его убьют.

— Уверен, что ради его спасения вы сделали все, что от вас зависело, — говорит ван Дорен. — Возможно, даже рисковали собственной жизнью.

— Россман умер? — Стивенс смотрит на них в зеркало заднего вида: длинные худые пальцы сжимают руль, лицо пошло красными пятнами, он обеспокоен тем, что не совсем хорошо понимает разговор по-испански. — В Мадриде? В газетах ничего об этом не писали.

— Ничем я не рисковал. Он был уже мертв, а я продолжал его искать.

<p>29</p>