Читаем Ночь времен полностью

Сели обедать, Виктор так и не появился. Пустая тарелка все еще стояла на столе на обычном его месте: сложенная салфетка, ложка, вилка, бокал для вина.

— Вот ведь досада! Ему ж так всегда нравился цыпленок с рисом… Что-то, верно, с ним все-таки случилось…

— Я взял с него слово сына и кабальеро, что на похороны Кальво Сотело он не пойдет.

— Упокой, Господи, его душу.

— И на похороны лейтенанта штурмовиков.

— Больше всего сердце болит за вдову — такая молодая, она-то в чем виновата?

— Говорят, она беременна.

— Экий подвиг со стороны тех, кто это преступление совершил, — оставить сиротой еще не рожденное дитя.

— Виктор обещал мне, что сегодня непременно будет. Что-то с нашим мальчиком все-таки случилось.

— Мама, с ним наверняка случилось ровно то, что случается каждое воскресенье: слишком увлекся чем-нибудь в Мадриде. Он всегда опаздывает.

— Может, со всей этой неразберихой и поезда-то уже не ходят.

— Ну что ты, ходят. Все утро ходили, я слышала — точно по расписанию.

— Это значит, ничего страшного не происходит и тебе не о чем беспокоиться.

— Нужно было еще немного подождать, не сыпать рис в кастрюлю. Куда было торопиться?

— Но, мама, мы же все давно проголодались.

— Наш мальчик плохо питается, когда в Мадриде один. Мне спокойнее, если я вижу, что хотя бы в воскресенье он поел как следует.

— Заверни ему порцию — увидишь, как он на нее набросится, когда приедет.

— Но, Адела, ты же знаешь: рис разваривается, а если он разварился, то весь вкус уже и потерян.

— Твой цыпленок с рисом — это классика, мама. Со временем только лучше.

— Скажешь тоже, папа.

Дон Франсиско де Асис и донья Сесилия называли друг друга папой и мамой. Слушая этот разговор, Игнасио Абель мог безошибочно предсказать каждую реплику, почти что слово в слово, точно так же, как мог бы предугадать и вкус щедро приправленного шафраном блюда доньи Сесилии, а также самые разные звуки поглощения пищи, издаваемые каждым из сотрапезников, начиная с главы семейства, как сам себя величал дон Франсиско де Асис. Столько воскресений, одно за другим, совпадающих до последней детали, столько летних сезонов вокруг этого стола: настоящее идентично прошлому и, вне всякого сомнения, будущему; неизменная монотонность, отменяющая всякую возможность перемен. Появись в самый последний момент Виктор, донья Сесилия станет погонять служанку, чтобы та поспешила принести его порцию цыпленка с рисом, причитая о том, что рис-де уже разварился и что это ужасно, потому что рис не терпит, когда его заставляют ждать; Виктор станет жадно поглощать этот рис, с полным ртом уверяя мать, что рис — пальчики оближешь и ему он таким еще и больше нравится, слегка разваренным; донья Сесилия скажет: вот видишь, значит, разварился-таки, сам признал, а кто тебя держит там, в Мадриде, и чем ты там таким занимаешься; дон Франсиско де Асис заявит (с некоторой надеждой, которую сам он почитает имеющей под собой основания, и неким подозрением, которое никогда не решится сформулировать), что мальчик в том возрасте, когда самое время заинтересоваться какой-нибудь барышней, что это закон природы, сладкая тирания любви. Однако в это воскресенье обед закончился, а Виктор так и не появился, и донья Сесилия, как уже столько раз бывало, велела служанке тщательно завернуть порцию цыпленка с рисом для молодого господина и убрать в буфет, в очередной раз сетуя на то прискорбное обстоятельство, что рис, если его не съесть, когда он готов, потом размягчается. Теперь она будет прислушиваться, не едет ли по дороге автомобиль, не раздастся ли гудок подходящего к станции поезда.

— Это точно он. Вот подождали бы немного, не спешили бы засыпать рис, и сын пообедал бы как следует.