Читаем Ночь времен полностью

В дачном доме в Сьерре жизнь без Джудит была относительно терпима, поскольку представлялась частью порядка вещей. Однако стоило ему покинуть вокзал и вдохнуть сухой жар июльского вечера в Мадриде, мысли о ней немедленно им овладели. Прочитать газету — пухлый воскресный выпуск — терпения, скорее всего, не хватило. Такси он отпустил на углу улицы Прадо и площади Санта-Ана, надеясь, что одна из женщин в ярких летних платьях и с короткой стрижкой обязательно окажется Джудит, что еще немного, и он увидит, как она выходит из своего пансиона или сидит у окна кафе, где ей так нравилось выпить стакан орчаты или съесть порцию мороженого со взбитыми сливками — две ее новые, приобретенные в Испании, гастрономические страсти. Искать ее, вглядываться в людей казалось ему своеобразной гарантией того, что она появится. В чувственном прикосновении к его коже горячего вечернего воздуха — уже весточка от нее; равно как и во все еще ярко-синем небе с фантастической башней отеля «Виктория», которая ей так нравится, ведь именно на нее упал ее взгляд, когда она распахнула окошко в первое же свое утро в Мадриде. Однако вполне может быть, что она еще в Гранаде, так что предчувствие ее скорого и неминуемого явления пред ним — не более чем мираж и его поиски успехом не увенчаются. Игнасио Абель обходит площадь Санта-Ана по тротуарам с террасами кафе, где люди сидят, спокойно пьют пиво и прохладительные напитки, с благодарностью ловя первые признаки ночной прохлады после жаркого воскресного дня. Через открытые балконы можно заглянуть в освещенные комнаты: семейные разговоры за столом и звяканье посуды перекрываются музыкой из радио, где идет прямая трансляция концерта мадридского Муниципального симфонического духового оркестра под управлением маэстро Соросабаля. Скачущее галопом воображение подкрепляется доскональным знанием о событиях тех дней, и вот за несколько секунд перед моим мысленным взором встает, как живая, картина июльской ночи семидесятитрехлетней давности. Муниципальный симфонический оркестр дает концерт на бульваре Росалес, и публика не только слушает музыку, но и вдыхает свежесть недавно политых газонов Западного парка. Если заглянуть в газету и найти там программу радио «Унион» на вечер воскресенья двенадцатого июля, очень просто установить, звуки какого музыкального произведения неслись из открытых балконов, когда Игнасио Абель, устав бродить, опустился на площади Санта-Ана на каменную скамью, еще теплую от солнца, положив на колени газету и испачканные типографской краской руки, влажные от пота. В квартире на улице Веласкеса, дом номер восемьдесят девять, депутат Хосе Кальво Сотело, также проведший воскресный день в Сьерре, вместе с женой и детьми слушает транслируемый по радио концерт в своей гостиной, весьма вычурной, полагаю я: со старинными картинами на религиозные сюжеты и мебелью в староиспанском стиле, как раз том, что так нравится дону Франсиско де Асису. В это же время лейтенант Хосе Кастильо шагает по тротуару улицы Аугусто Фигероа — прямой, словно аршин проглотил, затянутый в черную форму офицера штурмовой гвардии, он размахивает руками, то и дело задевая правой кобуру с пистолетом — инстинктивная предосторожность: в последние месяцы, с тех пор, как на площади Мануэля Бесерры он стрелял по фашистам, сопровождавшим гроб с телом младшего лейтенанта Рейеса, ему без конца приходят анонимки с угрозами. Кальво Сотело — мужчина солидный, с торжественностью в жестах, с лицом широким и рыхлым, выражающим неколебимую уверенность в том, что он по праву занимает высокое положение в обществе; образец идеального сына или зятя для типичной дамы-католички из квартала Саламанка; говорит он горячо и душевно, его риторика лавирует между экзальтацией и предчувствием апокалипсиса, что очаровывает дам и вызывает безграничное восхищение дона Франсиско де Асиса, когда тот зачитывает вслух донье Сесилии его парламентские речи. Лейтенант Кастильо худ, невысок ростом, с прямой спиной. Надев форму, он становится жестким: круглые очки на носу, жидкие прилизанные волосы. Он только что простился с женой в подъезде дома на улице Аугусто Фигероа, где оба они живут вместе с ее родителями — недавние молодожены, позволить себе отдельную квартиру они пока не могут. Ощутив глубокое одиночество в праздничной суматохе воскресного вечера на площади Санта-Ана, Игнасио Абель вдается и решает пешком отправиться домой, на улицу Принсипе-де-Вергара, почти через весь Мадрид; чем больше устанет, тем скорее заснет; доберется до дома, перекусит чем-нибудь в кухне, а потом побредет в спальню по темным комнатам, где мебель и люстры укутаны белыми льняными простынями со дня отъезда семьи в Сьерру в первых числах июля. И как раз когда он шагает по улице Алькала вниз, к площади Сибелес, лейтенант Кастильо переходит улицу Аугусто Фигероа по направлению к улице Фуэнкарраль и бросает взгляд на наручные часы: хочет убедиться, что не опаздывает на службу в казарму штурмовой гвардии, которая расположена за Министерством внутренних дел. Он пройдет через площадь Пуэрта-дель-Соль, когда часы на здании министерства будут показывать без нескольких минут десять. В гостиной дома Кальво Сотело гасят свет: чтобы было не так жарко и можно было с большим комфортом слушать концерт Муниципального симфонического оркестра, играющего в Западном парке. В темной зале еще ярче светится круговая шкала радиоприемника, подсвечивая лица, в том числе лицо Кальво Сотело — широкое, с тяжелыми веками. Когда лейтенант Кастильо переходит улицу, внезапно образуется некое столпотворение, но в чем там дело, разобраться он не успевает: события происходят с невероятной быстротой, следствием чего для него являются замешательство и ступор, сердце в груди сжимается, а правая рука нащупывает рукоятку пистолета, но так и не успевает извлечь его из кобуры. Лейтенанта Кастильо затягивает смерч человеческих тел и сухих щелчков, со столь близкого расстояния совсем не похожих на выстрелы. Когда он откроет глаза, то увидит только какие-то размытые пятна, быстро проносящиеся мимо: очки потеряны, он истекает кровью, и его мутит от запаха бензина в салоне такси, в котором его стараются доставить в отделение скорой помощи. К той минуте, когда публика взрывается аплодисментами после завершения концерта Муниципального симфонического оркестра и усталые музыканты начинают собирать партитуры и инструменты, лейтенант Хосе Кастильо уже мертв. Хосе Кальво Сотело никогда в жизни с ним не встречался, и он никогда не узнает, что лейтенант был убит, как не дано ему знать и того, что вследствие этого преступления спустя несколько часов погибнет и он сам. Прежде чем пойти спать, Кальво Сотело, уже в пижаме, встает на колени перед распятием у изголовья постели. Между домом, где на улице Веласкеса живет Кальво Сотело, и домом Игнасио Абеля на улице Принсипе-де-Вергара не более четверти часа пешком. В два часа ночи Игнасио Абель не может уснуть, ворочаясь в постели и то и дело прислушиваясь к доносящемуся через открытый балкон далекому гулу моторов машин, которые проносятся по пустому городу, он бесконечно думает о Джудит Белый, считая дни до встречи с ней — всего-то неделя — и сочиняя в уме письма, которые мог бы написать ей, если б она ему не запретила. «Нам обоим лучше какое-то время помолчать. Мы слишком много наговорили, слишком много уже написали». Когда ночь в разгаре, в мощном гуле города, проникающем через прикрытые ставни, изредка пропускающими слабый ветерок, каждая отдельная жизнь кажется размещенной на орбите некой солнечной системы, далекой от всех остальных. Хосе Кальво Сотело почивал в супружеской постели под распятием таким глубоким сном, что далеко не сразу услышал яростный стук прикладами и голоса, требовавшие открыть дверь. Утром во вторник, четырнадцатого июля, Игнасио Абель покупает газету «Аора» и видит на первой ее странице лицо Хосе Кальво Сотело во всю полосу — широкое и торжественное лицо, теперь — лицо покойника. Всю эту неделю, день за днем, он покупает газеты, слушает тревожные разговоры в кафе и бессодержательные, бесцветные новости по радио и считает время, оставшееся до назначенного ему дня, когда он наконец сможет увидеть Джудит Белый. В книгах по истории имена обретают некую сбивающую с ног ясность, а факты и события оказываются звеньями одной цепи, безупречно связанные как причины со следствиями. Но в том настоящем, что ты силишься вообразить, во внутреннем, истинном ритме времени, все — одна суетливая ажитация, оглушительный гул перекрывающих друг друга голосов, торопливо пролистываемых, читаемых по диагонали газетных страниц, тут же позабытых, путающихся между собой, распадающихся на части почти в тот самый момент, когда кажется, что они выстраиваются в ряд, дабы обрести какой-никакой смысл: день ко дню, волны слов, накатывающих одна за другой еще и еще раз и разбивающихся о предел неведомого — того, что произойдет завтра и предвидеть чего не дано никому.