И пошла дальше, измученная каблуками, но все еще преисполненная достоинства в своей городской шляпке, с зажатой в руке сумочкой, в которой, как выяснилось позже, почти ничего и не было: только кошелек, опустевший после щедрой милостыни слепому скрипачу и оплаты такси, и билет на поезд, совсем размякший в воде, однако не до такой степени, чтобы невозможно было понять, что билет в один конец. Дорога шла на запад, поднимаясь к поросшим соснами и каменными дубами холмам и пастбищам с пасущимися на них коровами, разделенным низкими, сложенными из камней оградами. Это была та самая дорога к озеру, по которой они всей семьей ходили еще с тех пор, когда дети были маленькими. По угрем после завтрака или после сиесты, когда спадала жара, хотя на такой высоте редко когда нет ни малейшего ветерка. Детей они сначала водили за ручку, но проходил год, потом другой, и вот детки уже бегут впереди родителей, горя нетерпением попасть на озеро и броситься в холодную прозрачную воду; их дети, словно застывшие в статичной картинке каждого лета, но в то же время — уходящие из детства со скоростью, которую вроде бы нельзя не заметить. И оба они — Игнасио Абель и Адела, присматривая за ними со все большего расстояния, с каждым летом все виртуознее проводили немало времени вместе, почти совсем не разговаривая, каждый погруженный в свои думы, а если и поддерживали диалог, то как-то безлично и на нейтральные темы, в руках — корзина с полдником и складные стульчики, чтобы устроиться на берегу в тени сосен и погрузиться в полудрему, пока дети плещутся на мелководье или ныряют, прыгая с широкой плотины, что отделяет мелкую часть водохранилища от более глубокой. Дети уже выросли, теперь они плавали, прыгали в воду и выныривали на поверхность, блестящие и быстрые, словно дельфины, но Адела все так же водила их к озеру каждый день в течение всего лета, до начала сентября, когда дни становились короче и близилось печальное возвращение в Мадрид, а вода делалась такой холодной, что стоило в нее погрузиться, как все тело пронзала боль. Она бы теперь не вспомнила, когда было то последнее лето, когда муж еще регулярно сопровождал их в походах на озеро. С каждым годом количество дел в Мадриде у него все росло, и, приезжая к ним утром в субботу, в воскресенье вечером он уже возвращался в город. Шагая размеренно, не обращая внимания на жару, будто сбросив лишние килограммы, в последние годы вынуждавшие ее двигаться все неспешнее, Адела шла вперед по теряющейся в сосняке тропинке, наслаждаясь ароматом смолы, вечным нерушимым покоем деревьев, безразлично взирающих на появление человека, шла как будто отстраненно и в то же время — как безраздельная хозяйка самой себе, в кои-то веки целеустремленная, прижимая к себе сумочку с билетом в один конец и пустым кошельком, подобно тем женщинам, что так решительно движутся по мадридским тротуарам. Воздух Сьерры погружал ее в сладость воспоминаний, в жаркие волны лет, череда которых уходит в прошлое, далеко за детские годы ее детей, до дальнего горизонта ее собственного детства. И вот она дошла; казалось, глубина неподвижной воды сильнее сгущает тишину. В гладкую водную поверхность опрокинуто светло-серое небо в окаймлении темных сосен. На мгновение сердце сжалось от страха, что она не одна, но нет: никого не видно в лишенных ставней окнах давно заброшенного строения с турбинами электростанции. На юге, за границей облачной пелены, лежит Мадрид. На западе, промеж горных вершин и сосняка ей удалось разглядеть нечеткие силуэты куполов Эскориала. Ни на йоту не изменился этот сложенный из размытых линий и неярких пятен пейзаж, на который она смотрит с самого детства. Она сделала несколько шагов по плотине и остановилась у края воды, без грусти глядя на свое отражение: опухшие ноги, раздавшиеся вширь бедра, светлое летнее платье из тех, что она так и не научилась носить с изяществом, шляпка на голове. Закрыла глаза и — нет, не прыгнула в воду, а всего лишь сделала еще один шаг, шаг в пустоту, судорожно вцепившись в сумочку, словно боялась ее потерять.

<p>22</p>