Читаем Ночь времен полностью

Они назначали встречи в ложе кинотеатра «Европа» на улице Браво Мурильо и, хотя было маловероятно, что в этом далеком от центра небогатом районе кто-нибудь их узнает, по отдельности входили на первый дневной сеанс, где меньше всего публики. На оживленной пыльной улице стояла жара — лето началось очень рано — и слепило солнце, но стоило пройти через несколько обитых гранатовым сукном дверей с окошками-иллюминаторами, и ты попадал в искусственный рай темноты и прохлады. Они не сразу привыкали к полутьме и искали друг друга во время самых светлых сцен — внезапная ясность полудня на палубе первого класса фальшивого трансатлантического лайнера, где море проецируется на специальный экран, а океанский бриз, играющий светлыми кудрями героини, создается электрическими вентиляторами. В кинохронике два миллиона человек с оливковыми ветвями и инструментами шествовали под звуки военных маршей по проспектам Берлина в День труда. Такая же океаническая толпа так же дисциплинированно потрясала оружием, букетами цветов, знаменами и портретами на Красной площади в Москве. Велосипедисты с суровыми лицами рабочих влезали в гору по каменистым дорогам «Вуэльты Испании»^{13}. Он жадно искал в полутьме ее ладони, обнаженную кожу бедер над упругим шелком чулок, то восхитительное место, где подвязка слегка врезалась в плоть; отдавался вкрадчивым и бесстыдным ласкам ее руки; ее улыбающееся лицо освещалось вспышками экрана. Наглые итальянские легионеры с черными бородками и в украшенных перьями колониальных шлемах маршировали перед только что завоеванным дворцом негуса в Аддис-Абебе. Дон Мануэль Асанья^{14} выходил из Конгресса депутатов, принеся клятву при вступлении в должность президента Испанской Республики, — во фраке, с лентой вокруг раздавшегося туловища, в каком-то абсурдном цилиндре и с таким ошарашенным выражением на лице, будто оказался на собственных похоронах (Джудит видела на улице президентский кортеж и отметила контраст между бесцветной кожей Асаньи в открытом автомобиле и красными плюмажами конных кирасиров в эскорте). Актеры Джинджер Роджерс и Фред Астер невесомо скользили по лакированной платформе, обнимаясь в танцевальной фигуре, точно такой, как на раскрашенной парусине афиши на фасаде кинотеатра «Европа». Очевидная искусственность кино дарила Джудит неподдельные эмоции, и она без сопротивления им отдавалась: губы шевелятся, но не поют; невероятность того, что мужчина и женщина в обычной уличной одежде, только что беседовавшие, шагая рядом, мгновение спустя начинают петь и танцевать, стараясь укрыться от внезапного и очевидно ненатурального дождя. Она знала наизусть все песни, в том числе из реклам испанских радиостанций, она изучала их так же скрупулезно, как старинную поэзию или стихи Рубена Дарио^{15}, которые разбирала на занятиях с доном Педро Салинасом^{16}. Она декламировала Игнасио Абелю тексты английских песен и просила, чтобы взамен он объяснял ей те, что пела Империо Архентина в фильме «Брюнетка Клара»^{17}, который по непонятной ему причине нравился ей так же сильно, как и американский «Цилиндр». Патефон в ее комнате проигрывал и песни, которые она привезла с собой из-за океана, и пластинку, на которой Гарсия Лорка аккомпанировал на фортепиано звезде фламенко Архентините. Так как Джудит нравились эти на скорую руку состряпанные фильмы о цыганах и контрабандистах, в которых пели визгливыми голосами, Игнасио Абеля уже меньше беспокоило, что его двенадцатилетнего Мигеля они тоже приводили в восторг. Еще прежде, чем они познакомились, предвестником ее явления в его жизни стала музыка, каким-то образом присущая ей так же естественно, как голос, блеск волос или аромат ее одеколона — что-то среднее между спортивным и сельским запахом. Однажды вечером в конце сентября Игнасио Абель вошел в актовый зал Студенческой резиденции в поисках Морено Вильи и увидел какую-то женщину: она играла на фортепиано, сидя к нему спиной, и тихо что-то напевала в пустынном, залитом золотым, красноватым закатным сиянием зале, и этот образ останется в его воспоминаниях нетронутым, сохранится, словно в капле янтаря, в особом вечернем свете двадцать девятого сентября.