Стук пишущей машинки в какой-то момент умолк, а он заметил это только сейчас. Позвал Джудит по имени — ее прекрасное имя прозвучало в стенах дома, где раньше, судя по всему, никто не жил и где ни следа не останется от их пребывания, как только они уедут — завтра же, несколько часов спустя. В каретке машинки белеет чистый лист бумаги, незаметно подрагивая от пропахшего водорослями ветерка с открытого балкона. Исписанные листы сложены аккуратной стопкой по одну сторону машинки, чистые — по другую. Он снова ее окликнул, и собственный голос, раскатившись эхом по практически пустым просторным комнатам, прозвучал как-то странно. Электричества опять нет. Подняв повыше керосиновую лампу, он отправился искать Джудит по дому, снова и снова окликая по имени и замечая, как с каждым разом, неимоверно быстро тон его голоса проходит все стадии от удивления до тоски. Она не может быть далеко, с ней не могло ничего случиться, но то, что ее нет, внезапно делает нереальным все: белые стены и лестницу, освещаемые керосиновой лампой, одиночество дома на скалах, пребывание их двоих в этом доме, шум моря. Он не может припомнить, сколько времени прошло с того момента, как он видел ее в последний раз и когда именно перестал слышать пишущую машинку со своего места возле окна, где он, опершись локтями о подоконник, глядел на белый зигзаг волны, на огонек маяка на западе, где все еще алым пылает закат, постепенно затухая, уступая сизой дымке, подобно тому как остывают, подернувшись пеплом, угли. Одну за другой обходит он все комнаты, но Джудит нигде нет. Босые ноги неслышно ступают по большим керамическим плиткам. В кухне на некрашеном деревянном столе — наполовину опустевший стакан воды, тарелка с ножом и кожица персика. Из окна открывается вид на пляж и море в свете полной луны — где-то вдали, за высокой щеткой высохших трав по кромке утеса. А внизу, там, где кончается деревянная лестница, он, не веря своим глазам, но с безмерным облегчением видит со спины силуэт Джудит Белый — в свете полной луны тень ее вытянулась четким пятном на гладком, блестящем при отливе песке. Он выходит из дома и вновь зовет ее, спускаясь по ступеням лестницы, дрожащей и поскрипывающей под ногами, однако ветер и рокот волнующегося моря заглушают его голос. Он хочет быть рядом с ней, но его, как бывает во сне, охватывает ощущение невообразимой замедленности, ставшей еще заметнее, когда он оказался у подножия скал на сухом крупнозернистом песке, в котором тонут пятки. Он боится, что Джудит испугается, если не услышит его голоса раньше, чем он к ней подойдет. Он стремится вперед, но едва продвигается. Зовет ее, но и сам едва слышит собственный голос в рокоте разбушевавшегося моря. Когда ноги его ступают на песок, мокрый и холодный, Джудит медленно оборачивается — нимало не удивленная, как будто зная, что он идет к ней, будто услышав его шаги. Свежий ветер раздувает ей волосы, обнажая лоб, теперь — словно более высокий, его порывы то облепляют ее тоненькое тело шелком халата, то вдруг открывают его, обнажая ослепительно-белое в лунном свете бедро. В улыбке, которой она встречает его, есть что-то хрупкое и в то же время далекое, что-то такое, чего в ней не было еще час или два назад, когда она отдавалась ему и требовала его для себя с какой-то звериной решимостью. Теперь в ней сквозит что-то от капитуляции или выздоровления, некая отрешенность, словно в ту секунду она смотрит и видит его уже в прошлом. Испуганный, как-то по-мужски растерявшись, Игнасио Абель останавливается перед ней, облегченно выдыхая оттого, что она нашлась. И решается на малое — всего лишь обнять ее, видя ее дрожь, заметив, что кожа на руках покрылась мурашками под влажным холодным ветром. «Где будем мы завтра вечером в это время? — сказала Джудит, задрожав в его объятиях еще сильнее, прижавшись к нему холодной щекой, касаясь косточками таза его живота. — Где будем мы завтра, и послезавтра, и послепослезавтра?» Скажи она это по-испански, слова ее не прозвучали бы с такой обреченной монотонностью: «tomorrow and the day after tomorrow and the day after the day after tomorrow».

<p>18</p>

— Где это вы обзавелись столь экстравагантным цветом лица? — хохотнув, поинтересовался Негрин. — В чахоточном Мадриде бледнолицых так вы смотритесь здоровее, чем какой-нибудь альпинист.