Читаем Ночь времен полностью

Он повесил трубку, но произнесенная Джудит Белый фраза облачком клубится в его сознании, как и звук металла в голосе, который спустя несколько часов он услышит вновь, на этот раз — в непосредственной близости, ощущая выдох, с которым родились из ее горла эти слова: time on our hands. На этот раз — не считаные часы и минуты, что уходят в небытие, просачиваясь сквозь пальцы водой или песком, а настоящие дни, целые четверо суток, в течение которых не будет ни прощаний, ни отложенных на будущее желаний, это будет их время — засекреченное или украденное, бесконечное, льющееся через край, милостиво принимающее их, словно дающее убежище государство, чья граница откроется, стоит произнести ложь, показать фальшивый паспорт с даже не ограниченным, а одномоментным сроком действия, стоит лишь соврать, проговорив слова, которые даже не вовсе неправда: «В четверг еду в провинцию Кадис, вернусь в понедельник утром». Правда и ложь упакованы в одни и те же слова, и разделить их так же трудно, как разложить на химические элементы жидкость. «Один мой клиент, американец, думает купить дом на побережье, но до принятия окончательного решения просит меня съездить и обследовать объект», — сказать оказалось совсем просто, а взамен — огромный приз, и он заранее кружит голову ощущением прыжка в бездну — за ужином, в летаргии семейной столовой, где время всегда замедляется и свинцовым грузом ложится на плечи в похоронном ритме высоких напольных часов, помпезного подарка дона Франсиско де Асиса и доньи Сесилии, часов с бронзовым маятником в глубоком, словно гроб, футляре и с девизом, выведенным готическими буквами вокруг золоченого циферблата: «Tempus fugit»[32]. «Но ведь ты постоянно жалуешься, что тебе не хватает времени, — заметила Адела, едва поднимая на мужа глаза и стараясь сосредоточить внимание на своей тарелке, думая о страстной вовлеченности Мигеля в происходящее и о его нервно подрагивающей под столом коленкой, — и вдруг берешь на себя еще одно обязательство. А мог бы воспользоваться забастовкой и на несколько дней съездить с нами в Сьер-ру, отдохнуть». — «Не смог отказаться, — импровизировал он, окрыленный легкостью производимых манипуляций: не погружаясь во вранье с головой, использовать легко проверяемые факты как послушную материю, из которой ты лепишь обман. — Это просьба того самого человека, который предложил мне заказ в Соединенных Штатах». Не мытьем, так катаньем, но притворство его достало: услышав, что речь зашла о Соединенных Штатах, Мигель и Лита, позабыв обо всем, наперебой врываются в разговор взрослых, торопясь спросить, правда ли, что они все вместе поедут в Америку, и когда, и на каком именно трансатлантическом лайнере из тех, чьи макеты стоят в витрине турагентства на улицах Алькала и Листа — очень подробные макеты, на них видны круглые иллюминаторы, спасательные шлюпки и теннисные корты, нарисованные на палубе, а еще там на плакатах — суда с высокими острыми, разрезающими волны носами, со столбами дыма, что поднимаются из выкрашенных в красное и белое труб, — лайнеры с очень красивыми интернациональными именами на черной полосе вокруг корпуса. Как и его мать, Мигель уловил выражение неудовольствия, почти досады на лице отца, тут же смешавшееся с раадражением, дать проявиться которому в полной мере было невозможно — эдакое горькое сожаление по поводу отсутствия заранее заготовленного ответа, что особенно обидно, ведь до этого момента ложь текла совершенно свободно, не встречая препятствий. Однако Мигель не мог сложить в общую картину все детали, которые без устали поставляло его внимание, поэтому весь поток информации сливался для него в озеро смутной тревоги, в предчувствие некой опасности, очень близкой, но распознать которую он не мог, как в любимых им кинофильмах о приключениях в Африке: разведчик вдруг просыпается ночью, вылезает из палатки и чувствует, даже знает, что вокруг лагеря бродит дикий зверь или враг, однако ухо его еще не слышит ничего, кроме обычных звуков сельвы, и леопард успевает беззвучно подкрасться почти вплотную, длинным мускулистым телом касаясь высокой травы, или, подняв в руке копье, приближается воин-предатель в боевой раскраске, а Мигель тем временем дрожит от напряжения в своем кресле, поджимает ноги, чуть не трясется, грызет ногти, с такой силой вцепляясь в руку Литы, что остается синяк, может закричать, если не будет сдерживаться, может даже описаться, но не от страха, а от чрезвычайного нервного напряжения. Он видит, как, пустившись галопом, задергалась жилка на чисто выбритом отцовском подбородке, жилка, выдающая раздражение отца, как раз та, которая задрожала, когда он занес на него руку, и Мигеля сразу же обожгло болью и унижением от пощечины, еще до того, когда ладонь приложилась к его щеке. «Сейчас не время приставать к папе с такими вопросами. Его и на работе уже замучили. Поедешь на машине? Я тебя об одном прошу: позвони, когда доберешься. Ты ведь знаешь: когда ты в поездке и не звонишь, мне не заснуть».