Читаем Ночь времен полностью

Той холодной поздней весной, с ее шквальными ветрами и дождями, безжалостно трепавшими только что распустившиеся каштаны и акации и засыпавшими мостовые семенами вяза, так похожими на белые лепестки, профессор Россман чуть ли не каждый день присылал Игнасио Абелю вырезки из самых разных газет, сплошь в разноцветных подчеркиваниях и испещренные вопросительными и восклицательными знаками. Это были известия о перестрелках или нападениях, наполовину вымаранные цензурой, какие-то сумбурные утверждения, бре-довость которых становилась еще более очевидной по причине гигантского шрифта заголовков и оглушающего рева громкоговорителей на митингах, что плывет над чашей арены для боя быков, заполненной возбужденной толпой. Когда мы в следующий раз выйдем на улицы, не говорите нам о великодушии, не обвиняйте в эксцессах революционного подъема, способного дойти до такой точки, когда ни убийства, ни кровь никого уже не остановят! Профессор Россман бродил по Мадриду с портфелем, разбухшим от разноязычных газет и листовок с безумными призывами, подобранными им на улице, пораженный уровнем коллективного бреда и лжи пропаганды — германской, итальянской или советской, которую все, за одним исключением — его самого, глотают, не поперхнувшись, хуже того, с полным доверием, словно внезапно открывшуюся истину. СССР — светлый флагман, освещающий нам путь, страна свободного народа, которому неведомы ни голод, ни эксплуатация, народа освобожденного, идущего в авангарде трудящихся масс. Он пришел к выводу, что масштаб этого вранья столь ошеломляющ, что не поверить в него просто невозможно. Он завязывал с кем-нибудь разговор в кофейне и, пользуясь безграничной эрудицией, на оставлявшем желать лучшего испанском пускался в детальные разъяснения международной политической обстановки, чего никто не понимал и к чему не выказывал ни малейшего интереса. Испанцы, как успел заметить профессор Россман, имели в высшей степени смутные понятия о внешнем мире, а также весьма ограниченное и несколько рассеянное любопытство. Но он-то видел этот мир собственными глазами, он-то уже слышал все эти враки, тем не менее никто не верил его статусу свидетеля, никто не расспрашивал его о том, что он видел сначала в Германии, а потом в Советском Союзе. На него смотрели с недоверием, в лучшем случае — с нетерпением или со скукой, вызванными подозрением в том, что он всего лишь старый зануда, у которого просто поехала крыша. Игнасио Абель, вернувшись с работы, всегда просматривал в прихожей свежую почту на подносе для писем и практически каждый день находил там конверт с почерком профессора Россмана с лежащей внутри вырезкой из газеты, маленькой заметкой, затерявшейся между колонками какой-нибудь испанской или европейской газеты, на которую почти никто, за исключением профессора, и внимания бы не обратил: политическое убийство в какой-нибудь далекой провинции; стычка со стрельбой между рыбаками — социалистами и анархистами — в порту Малаги; административное преследование преподавателей-евреев в немецком университете; мрачное заявление Сталина на съезде комсомола; новость о вторжении японцев в Маньчжурию; статья Луиса Аракистайна в газете «Кларидад»^{75}, предвещавшая скорый крах в Испании буржуазной республики и неизбежное установление диктатуры пролетариата; фото низкорослого короля Виктора Эммануила III, провозглашающего себя императором Абиссинии в славных римских декорациях, как в кино. Иногда на конвертах даже не было штемпеля: профессор Россман, подверженный стариковскому нетерпению, предпочитал лично приносить свои письма в парадную Игнасио Абеля, чтобы тот получал их как можно скорее. Попы и монашки кишат по всей стране, словно мухи над деревней, пропахшей падалью. Испанские правые размахивают знаменем, фундаментальным положением которого является возрождение христианской духовности в противовес попыткам секуляризации общества, захваченного оккультными международными силами под знаками серпа и молота, масонского треугольника и золотого тельца иудеев. Но в то же время профессор Россман обуздывал свои порывы позвонить по телефону, заявиться собственной персоной в бюро или подняться в квартиру к бывшему ученику, когда приходит за дочкой после уроков немецкого. Вооружившись карандашами и ножницами, он низко склонялся над кипой разложенных на столике в кафе газет, сдвинув очки на облысевший череп, так близко к газетным полосам, что почти касался их носом, а закончив, кое-как запихивал все в объемистый черный портфель и с совершенно бессмысленной торопливостью выбегал на улицу — с кем-то увидеться, посетить какую-нибудь контору или посольство, в которые были поданы какие-то бумаги, еще шире распространить свою тревогу по поводу международного положения, пока еще можно было что-то изменить.