Читаем Ночь времен полностью

Мигелю во что бы то ни стало требовалось посмотреть этот фильм. Он хотел его посмотреть, потому что ему нравилась эта песня, а еще потому, что кухарка и горничная уже его видели и успели пересказать ему во всех деталях, и обе очень растрогались, вспоминая сюжет, и перебивали друг друга в особо драматических местах. Ему хотелось посмотреть этот фильм еще и потому, что отец, мать и сестра, как будто сговорившись, даже не видя, отзывались о нем презрительно, а еще потому, что они точно не преминут сделать какое-нибудь саркастическое замечание, стоит им узнать, что он просто сгорает от желания его посмотреть. Мать, наверное, нет, но и защищать тоже не станет. Мама не станет над ним смеяться и не рассердится, застав его со слезами на глазах возле радио. Но и на сторону его тоже не встанет, опасаясь потакать слабостям или же огорчившись тому, что сын ее, которого с самого раннего возраста она водит на концерты классической музыки, так расчувствовался от куплетов для прислуги. Ее очень огорчает, что он так мало напоминает мужчину. И еще больше она расстроится, если Мигель вызовет неудовольствие у отца — неудовольствие, граничащее с презрением. Мигель, ничего не понимая, все видел и улавливал интуитивно, ощущая так же непосредственно, напрямую, как чувствуешь, прикоснувшись к чему-то, мокрое оно или холодное. Но обиднее всего, конечно, будет то, что на сторону взрослых встанет и Лита — это она-то, кто разделяет с ним страсть к кинофильмам, она, кто давится от смеха в зрительном зале, стоит появиться на экране братьям Марксам, Толстому и Тонкому или Чарли Чаплину, она, замиравшая от страха при виде Франкенштейна и Дракулы, Человека-волка и Человека-невидимки. Но при всем при этом она с презрением относится к фильмам с песнями в стиле фламенко и народными плясками, в особенности к тем, что пользуются особой любовью Мигеля и прислуги. Она отказалась пойти с ним на «Дочь Хуана Симона»^{73}. И одобрительно выслушала комментарий отца, когда несколько дней назад он говорил за ужином матери этим своим ироничным тоном, который у него, бог знает почему, с течением времени звучал все чаще, словно все в его глазах оказывалось незначительным или бездарным и даже смешным: и кинофильмы, и политики, и соседи по дому, и привратник с его фуражкой, в синей ливрее с золочеными пуговицами:

— Ты только погляди на Бунюэля — еще вчера был таким сюрреалистом, таким модернистом, а теперь и он туда же… И не стыдно человеку грести деньги лопатой — и ведь как? Устроив в «Дочери Хуана Симона» какое-то фольклорное паясничанье.

Фольклорное паясничанье. Эти слова врезались в память. Он просто не мог смолчать. Должен был привести свои возражения. И ведь знал: что бы он ни сказал или ни сделал, результат проявится немедленно — будет полный разгром, и вот именно потому, что знал, грядущая ошибка неизбежно приближалась. Как и нервическое движение левой ноги, как и неизбежно появляющееся на чистой рубашке пятно, как каждый глоток воды, отчего в его горле появляется такой громкий звук — как раз когда он прилагает все усилия к тому, чтобы глотать беззвучно, или же экзамен, к подготовке которого никак не получается приступить, и он неизбежно проваливается с треском. Словно он обладает какой-то мистической способностью предвидеть все несчастья и ошибки, что сам же и совершит, не может не сделать именно то, что больше всего расстроит отца. И вовсе не потому, что мальчик ставил себе целью вызвать у отца раздражение, а по той простой причине, что само знание о том, что в наибольшей степени может в его поведении вызвать неудовольствие отца, и оказывалось той фатальной силой, которая и толкала его к воплощению этого знания. Вместо того чтобы побудить спасаться бегством, предчувствие опасности влекло его прямиком вперед, заставляло броситься в пропасть. Если отец что-то весьма серьезно ему объяснял, сына обуревало желание расхохотаться, он со звоном ронял на пол вилку или громко рыгал. Если ему случалось вырезать из журнала фото популярной актрисы или какого-нибудь голливудского щеголя с блестящими набриолиненными волосами, на оборотной стороне этой страницы обязательно оказывалась статья, которую отец собирался прочесть. Почему бы ему не заняться уроками или не продвинуться дальше первой страницы в «Рифмах и легендах» Бекера, вместо того чтобы глотать такое количество чепухи? ВСЯ ПРАВДА О ТАИНСТВЕННОЙ ГИБЕЛИ ТЕЛЬМЫ ТОДД. Чего бы ему стоило сдержаться и промолчать, когда отец обронил презрительное замечание о фильме и этом Бунюэле, чье имя время от времени мелькало в разговорах взрослых? Нет, сдержаться не получилось, он даже не стал раздумывать; он точно знал, что скажет, и не прошло и секунды, как это и выпалил. Произнося речь, Мигель абсолютно точно знал, что получит неизбежный выговор и что ни мать, ни сестра не станут его защищать: