Читаем Нью-Йорк полностью

Один снимок особенно поразил ее. Он был сделан на Вест-Сайде, где вдоль Гудзона бежали железнодорожные пути. Сверху нависали тяжелые облака, блестящие края которых как будто повторяли тусклый блеск металлических рельсов. Река, однако, не сверкала, но тянулась за путями, словно гигантская темная змея. По шпалам же – кто близко, кто уже далеко – плелись печальные одинокие фигуры: то были негры, покидавшие город.

Мэри не сомневалась: зрелище было вполне заурядным. Так называемая подземка всегда приводила в Нью-Йорк беглых рабов. Однако нынче, в грохоте Гражданской войны, ручеек превратился в поток. И когда этот наплыв беженцев достигал Нью-Йорка, они большей частью не находили ни работы, ни приюта, а потому в любой день их можно было видеть уходящими по каким-нибудь железнодорожным путям с надеждой сесть в проходящий поезд – в противном случае они просто шагали по рельсам, ведущим далеко на север, надеясь встретить там более теплый прием.

Благодаря жуткому, призрачному освещению, бездушному блеску рельсов и черноте реки фотография безупречно передала безрадостную поэзию зрелища.

– Вам нравится? – спросил Теодор.

– О да, – ответила Мэри. – Это так грустно. Но…

– Резковато?

– Я и не знала, что рельсы… – Ей было не подобрать слов. – Что они могут быть и такими красивыми.

– Ага. – Теодор удовлетворенно взглянул на сестру. – У Мэри зоркий глаз.

Вскоре им пришлось уйти. Но когда экипаж повез их к парому на юг, Мэри повернулась к подруге со словами:

– Гретхен, я тоже хочу разбираться в фотографии, как ты.

Гретхен улыбнулась:

– Теодор меня немного поучил, вот и все. Могу, если хочешь, кое-что показать.

Паром отчалил близ Бэттери-Пойнт, и путешествие заняло пару часов. В погожий день было здорово пересечь верхний угол огромной бухты, где корабли входили в Ист-Ривер. Оттуда они проследовали по огромной кривой бруклинского побережья, направляясь к проливу между Бруклином и Стейтен-Айлендом, и постепенно выплыли на просторы Нижней бухты.

Когда паром проходил мимо небольшого форта, который располагался почти на самом бруклинском берегу, один из пассажиров сказал:

– Это форт Лафайет. Там заперта целая толпа южан. Президент удерживает их без всякого суда и следствия.

Впрочем, джентльмен так и не дал понять, одобряет он такое попрание прав южан или нет.

Ни Гретхен, ни Мэри не было в тот момент дела до судьбы пленных. Соленый атлантический бриз ударил в лицо, паром волнующе закачался на зыбких водах, и они впервые различили на юго-востоке широкий песчаный берег – пункт своего назначения.

Кони-Айленд.

Ссора Фрэнка Мастера с женой произошла на следующий день в полном согласии с его замыслом. Он вернулся домой в четыре часа пополудни и нашел ее в гостиной.

– Том здесь? – бодро осведомился он. Ему было сказано, что нет. – Ну, не важно, – произнес он с улыбкой, – все улажено. Его не призовут. Выложил триста долларов и получил квитанцию. Потом прогулялся на окраину взглянуть, как идет призыв. Проблем не предвидится.

Хетти приветствовала эту новость гробовым молчанием.

На протяжении двух лет вооруженного конфликта между северными и южными штатами Америки все полки Союза состояли из добровольцев. Президент Линкольн был вынужден объявить призыв лишь недавно. Имена годных к службе мужчин переписали и поместили в большую бочку, отбор осуществлялся путем жеребьевки.

Конечно, если не было денег. Если они водились, то такой человек посылал вместо себя бедняка или платил триста долларов властям, а те подыскивали замену.

Фрэнку Мастеру это казалось вполне разумным. А молодому Тому тем более, черт побери, поскольку он не испытывал никакого желания отправляться на поле боя.

Если европейский высший класс гордился своей боевой доблестью, то богатые люди северных штатов Америки не питали таких иллюзий. Английские аристократы и джентльмены, особенно младшие сыновья, ломились в полки, платили за офицерские патенты. Они щеголяли в парадных мундирах и считали себя бравыми ребятами. Разве не были они – фактически или хотя бы в теории – потомками баронов и рыцарей средневековой Англии? Аристократ не торговал. Не оформлял завещаний и не лечил. Господь запрещал. Это было уделом средних классов. Аристократ жил на земле и вел своих людей в бой. Эта традиция в какой-то мере отдавалась эхом и в Америке, в старых плантаторских семьях южнее Виргинии. Но не в Бостоне, не в Коннектикуте и не в Нью-Йорке. Ну его к дьяволу! Заплати – и пусть погибает бедняк.

Бедняки это, разумеется, знали.

«Это война богатых и сражение бедных», – жаловались те, кто не мог позволить себе выкуп. И городские власти опасались, что призыв может вызвать известные волнения.