Читаем Нью-Йорк полностью

Полгода назад он прислал мальчишку с запиской, в которой сообщил, что родитель скончался.

Похороны прошли как положено. Выпал снег, но людей явилось на удивление много. Шон принес черный ящичек, который, посовещавшись с отцом Декланом, почтительно поставил на уже опущенный гроб. Затем все отправились в дом, который Мэри тщательно вычистила.

– Что это за ящик ты сунул в могилу? – спросила она по пути.

– Останки пса.

– Бриана Бору?

– Я выкопал его прошлой ночью.

– Езус-Мария, Шон! У тебя вообще нет почтения к мертвым! – воскликнула она. – Это наверняка кощунство!

– Отец хотел бы этого, – буднично произнес Шон. – Я спросил у отца Деклана, и он полностью согласился.

Шон позаботился о скрипачах и о том, чтобы вдоволь было еды и питья. Джону О’Доннеллу устроили шумные ирландские поминки.

И там Шон представил ее Пэдди Нолану.

Странно, но он ей понравился. Странно, потому что она относилась ко всем знакомым брата с естественной настороженностью. Нолан был спокойным человеком лет тридцати, с темными волосами и аккуратной бородкой. Он был чрезвычайно учтив, почти официален, и называл ее «мисс Мэри». Он обходился с ней очень почтительно, и ей это пришлось по душе. Он явно считал ее брата важной птицей. Чуть погодя он спросил, не окажет ли она ему честь, позволив как-нибудь навестить ее, и она, не желая быть грубой, ответила утвердительно.

– Он, знаешь, очень приличный малый, – сказал ей потом Шон. – И при деньгах. Владеет салуном, хотя сам не берет в рот ни капли.

– А вы давно знакомы?

– Проворачивали дела, – улыбнулся брат. – Ты ему нравишься, Мэри. Я заметил. А женщин у него в заведении хватает, Бог свидетель.

Спустя десять дней она встретилась с Ноланом. Он угостил ее обедом, а после показал свой салун, который находился на Бикман-стрит.

Салун был не тем местом, куда пойдет приличная женщина. Но завсегдатаи, увидев ее в обществе хозяина, учтиво кивнули. Заведение на порядок превосходило себе подобные, привлекая джентльменов из числа авторов и сотрудников местных газет и журналов, таких как «Нью-Йорк трибьюн» и «Никербокер».

– У меня здесь цвет литературного общества, – с гордостью сообщил Нолан. – Мистер Льюис Гэйлорд Кларк, мистер Уильям Каллен Брайант, мистер Герман Мелвилл. – Он указал ей на угловой стол, заваленный свежей прессой. – Джентльмены из газет оставляют их для всеобщего чтения. – Он явно хотел превратить заведение в своего рода клуб, и Мэри пришлось признать, что это произвело на нее сильное впечатление.

Потом они проехались на поезде по Четвертой авеню, и Нолан учтиво проводил ее до дверей дома Мастеров.

По воскресеньям она обычно брала выходной, и они встретились еще несколько раз. Через месяц она разрешила ему поцелуй. Однажды они увиделись с его друзьями, и те были крайне любезны. Она испытала неловкость лишь раз, когда он, обсуждая женитьбу знакомого, обронил: «Я всегда говорю: обращайся с женщиной грамотно, и она сделает что угодно». Мужчины рассмеялись, а женщины посмотрели на Мэри, но Нолан дружески улыбнулся ей и добавил: «Ты же согласна, Мэри, мужчина не вправе воспринимать женщину как должное?»

Предыдущая реплика была довольно безобидна, но ей все же стало немного не по себе, хотя она и не поняла почему.

В следующий раз они гуляли вдоль берега, и Нолан сказал что-то о торговле хлопком. Живя в доме Мастеров и слыша разговоры купца, она кое-что узнала об этом бизнесе. И, не подумав, сказала Нолану, что он не прав. Его лицо на миг потемнело. Затем, не глядя на нее, он натянуто улыбнулся и тихо произнес: «Не спорь со мной». Было ясно, что он не шутил.

Она понимала: незачем слишком переживать из-за подобных вещей. Таково большинство мужчин. А у Нолана, нельзя не признать, была масса достоинств. В конце весны Мэри показалось, что он вот-вот сделает ей предложение.

Она, конечно, обсудила Нолана с Гретхен, благо та уже была обручена. Родители обо всем договорились. Генри – так звали жениха Гретхен – был немец, дальний родственник с той же фамилией. Его отец владел пекарней и кондитерской лавкой, и, как единственный сын, Генри наследовал бизнес. Мэри нашла Генри довольно милым. У него были усики, и он любил поговорить о кондитерском деле.

Мэри не очень поняла, что это за помолвка. Гретхен редко общалась с женихом, но выглядела вполне довольной, как будто радовалась, что уладилось дело, которое в противном случае принесло бы ей много хлопот.

– Мне даже фамилию не придется менять! – заявила она. – Я так и останусь Гретхен Келлер.

– А ты его любишь? – спросила однажды Мэри.

– О да, он мне нравится, – безмятежно ответила Гретхен, хотя никогда не брала его на совместные с Мэри прогулки.

Гретхен и Генри должны были пожениться в конце года.