Читаем Нью-Йорк полностью

Она знала, что девушки находят его симпатичным. «Он живет у тебя, так нечестно!» – вопили они. Но если другие таяли под взглядом его голубых глаз, то она давно про себя решила, что неподвластна его чарам. К тому же он обращался с ней как с младшей сестрой. Говоря откровенно, иногда он ее просто бесил – не поступками, а его ощущением превосходства.

– Бунтовщикам скоро конец, – заверял он ее. – Еще пара сражений с настоящей армией, и они разбегутся по норам, как кролики. Это обычный сброд без джентльменов во главе, кроме Джеймса конечно.

Не то чтобы другие молодые офицеры вели себя как-то иначе. Все они одинаково презирали бунтовщиков, как неизменно называли патриотов. Они понимали, что колонисты имеют право на недовольство, но если человек берется за оружие и выступает против короля, то он бунтовщик, а бунт должен быть подавлен. Обсуждать было нечего.

Альбион был искренне обескуражен решением Джеймса встать на сторону патриотов. Абигейл редко упоминала Джеймса в его присутствии. Когда это имя всплывало, Альбион всегда отзывался о нем с любовью и уважением, но как-то раз Абигейл подслушала его слова, обращенные к Мастеру: «Если по правде, сэр, я в полном тупике из-за такого поступка. Войди он сейчас сюда, я не знал бы, что и сказать».

Однажды она попыталась расспросить его о жене брата. В конце года Джон Мастер получил от Ванессы письмо. Она написала, что до нее дошло сообщение от Джеймса, где тот уведомил ее, что примкнул к патриотам, а Уэстон живет в Нью-Йорке. Она не скрывала чувств. Своим уверенным почерком она выделила заглавными буквами: «ПОЗОР, ПРЕДАТЕЛЬ, НЕГОДЯЙ». Она благодарила Бога хотя бы за то, что ее малыш в безопасности и находится у людей верноподданных, и выразила надежду, что недалек тот день, когда они с Уэстоном воссоединятся. Правда, не уточнила, когда именно это произойдет и в каком смысле.

– Какая она, Ванесса? – спросила Абигейл.

– О, весьма красивая леди, – ответил Альбион.

– Я имею в виду личность.

– Ну… – Он замялся. – Я редко бываю в столь высоких кругах и знаю ее плохо. Но когда мы встречались, она была неизменно учтива. У нее острый ум. Она этим славится.

– Она любит Уэстона?

– По-моему, всякая мать любит свое дитя, мисс Абигейл. – Он выдержал паузу и добавил довольно туманно: – Но у светской леди не всегда бывает много времени на детей.

– А моего брата она любит?

– Я уверен, что без любви она не вышла бы замуж. – Он снова помедлил. – Правда, она не одобряет его перехода на сторону бунтовщиков.

– Почему она не едет к нам?

– А-а, это… – Он немного смутился. – Она знает, что ваш отец не даст Уэстона в обиду. Думаю, со временем она потребует отправить его в Англию. Наверное, ей кажется, что сейчас это слишком опасно, когда в море полно приватиров от патриотов.

Эти приватиры не могли сравниться с британскими конвоями, и объяснение было жалким. Но Альбион не захотел сказать больше, а Абигейл не стала настаивать.

Что касается вестей о Джеймсе, то самой тревожной выдалась минувшая осень. Даже двигаясь с обычной для себя черепашьей скоростью, генерал Хау довольно быстро вытеснил армию Вашингтона за Гудзон. Пали и Гарлемские высоты, и Уайт-Плейнс, и прибрежные цитадели мятежников – форты Вашингтон и Ли. Несметное множество патриотов было убито, тысячи взяты в плен. Затем генерал Корнуоллис погнал Вашингтона на юг, за Принстон и реку Делавэр – в Пенсильванию. «Настали времена испытаний для душ людских», – заявил Том Пейн.

На Рождество Вашингтон совершил дерзкую вылазку: пересек Делавэр и ударил по британским и гессенским гарнизонам. Затем обманул Корнуоллиса и увел свое войско в лагерь при Морристауне, откуда Джеймс, слава богу, сумел послать весточку и сообщить, что жив и здоров. Но Джон Мастер невысоко ценил шансы патриотов.

– Вашингтон взял одну взятку, но все приличные карты остались у англичан.

В Нью-Йорке же Абигейл наблюдала за становлением нового британского режима. Теперь она поняла, что генерал Хау расположился вести войну на аристократический манер. Летом – воевать, зимой – отдыхать и наслаждаться жизнью, по крайней мере, если вы джентльмен. А генерал Хау, как вскоре выяснилось, собрался насладиться всерьез.

Правда, Нью-Йорк не тянул на курорт. По сути, он представлял собой свалку. Начать с того, что пожар уничтожил огромный кусок западной части города. На месте очаровательных георгианских домов, голландских остроконечных крыш и деревянных зданий образовалась выжженная пустыня, растянувшаяся почти на три четверти мили: море подмерзшей грязи в стужу и смрадное болото в оттепель. Она превратилась в огромный бивак, настолько мерзкий, что Мастер с кривой улыбкой признался: «Я не хожу на Бродвей, когда ветер с запада». К этому добавились две казармы, битком набитые солдатней, и еще один постоянный лагерь на Коммоне. Но для британских офицеров и лоялистов, прибывавших со всех сторон, не хватало ни места, ни пищи.