Читаем Никон полностью

Государь, улыбаясь, подошел к свояченице, троекратно облобызал и несколько растерялся перед Федосьей Прокопьевной. В глазах у нее сверкнула насмешка, и он, снова рассмеявшись, взял ее за плечи и поцеловал, чувствуя и на своих щеках легкие счастливые поцелуи.

— Каков сынок-то! — сказал государь. — Сначала Богу, потом царю и — прыг к дядьке на руки.

Подошел к мальчику, погладил рукою по щеке.

— Расти большой — царю в помощь.

От Морозова Алексей Михайлович поехал к своим сокольникам. Мысль озарила.

6

Верховный подьячий сокольников Василий Ботвиньев встретил государя доброй новостью.

— Вешняка неделю назад пускали в Хорошеве. Первая для него охота, а показал себя удальцом. Сделал дюжину ставок и взял сойку.

— Хорошо, напомнил! — засмеялся государь. — Меня в Вешняки в гости звали, сыновья Никиты Ивановича Одоевского. Ну, показывай птицу.

Сокол Вешняк был пойман весною в селе Голенищево. Село было патриаршье. Никон сам поднес государю птицу со словами: «На радость, на охотничью удачу, «утешайтеся сею доброю потехою, зело потешно, и угодно, и весело».

Последние слова были из «Урядника сокольничаго пути», сочиненного самим Алексеем Михайловичем.

Сокол Вешняк был невелик, но птичьей статью превосходил многих.

— Д-рыг-ан-са, — сказал государь Ботвиньеву.

Ботвиньев подал голубиное крыло с мясом. Сокол накинулся на еду так, словно его целую неделю морили голодом.

— Жадная птица, но лишнего куска не съест.

— Хороший будет охотник, — сказал царь. — Пошли, почитаешь… «Урядник» почитай.

Ботвиньев удивления не выказал, взял книгу.

— Откуда читать?

— Откуда хочешь.

Подьячий улыбнулся и ткнул пальцем наугад.

— «Безмерно славна и хвальна кречатья добыча. Удивительна же и утешительна и челига кречатья добыча. Угодительна потешна дермлиговая перелазка и добыча. Красносмотрителен…»

— «Красносмотрителен»! — Алексей Михайлович поднял указательный палец.

— «Красносмотрителен же и радостен высокова сокола лёт», — продолжал Ботвиньев, но царь снова прервал его, по-особому ударяя на слова:

— «Красносмотрителен же и радостен… — Он прикрыл глаза и пропел почти: — Вы-ы-со-о-ко-ва со-кола лёт». Читай, читай. Сам ведь я сочинял все это, а слез удержать не могу. Господи, как хорошо слова сложились. Да ведь и нельзя слабыми словами про такое диво сказать. Что птицы, что взлет их, что удары из поднебесья. Диво дивное! Читай, Василий! Читай!

— «Премудра же челига соколья добыча и лёт».

— Вот именно, премудра…

— «Добродельна же и копцова добыча и лёт. По сих доброутешна и приветлива правленных ястребов и челигов ястребьих ловля, к водам рыщение, ко птицам же доступание».

Ботвиньев сделал паузу, ожидая, что скажет царь, но тот покачивал одобрительно головой и улыбался. Поглядел на подьячего, взял у него книгу и, водя для большей убедительности пальцем по строкам, прочитал:

— «Будите охочи, забавляйтеся, утешайтеся сею доброю потехою, зело потешно, и угодно, и весело. Да не одолеют вас кручины и печали всякие. Избирайте дни, ездите часто, напускайте, добывайте, нелениво и бесскучно. Да не забудут птицы премудрую и красную свою добычу».

Слезы покатились по цареву лицу, и подьячий тоже вдруг почувствовал, что и у него — капают.

— Васька! — вскричал Алексей Михайлович. — Васька! И ты плачешь! Ведь чудо все это, чудо!

Они пошли умылись. И государь, сделавшись строгим, сказал:

— Сядь тотчас и напиши что-либо из «Урядника» нашим тайным сокольничьим языком.

Ботвиньев принялся за работу, но государь не вытерпел, взял у него лист, прочитал:

— «Дар ык ча пу врести дан…» (Что на обыкновенном языке значило: «Государев челиг сокольничаго пути в мере и чести дан». Это была одна из формул обряда посвящения в сокольники.) — Хорошо, — сказал государь, думая о своем. — Такую грамотку чужие глаза не поймут.

Узнав, что государь приехал, прибежал начальник соколиной охоты Петр Семенович Хомяков.

— Все у нас ладно, — успокоил его Алексей Михайлович. — Вешняк зело хорош! Ради него тотчас и поеду в Вешняково. Как у сокольников побываю, так день легкий, утешный.

7

Подмосковное село Вешняково принадлежало сыновьям боярина Никиты Ивановича Одоевского — Федору и Михаилу. Сам Никита Иванович был на воеводстве в Казани. Казань отдавалась на кормление только людям к царю самым близким и заслуженным. И хоть Алексей Михайлович не очень-то жаловал любовью старого боярина, однако был к нему справедлив. За работу над «Уложением» — сводом русских законов — пожаловал воеводством в Казани. И опять же — с глаз долой.

Братья Одоевские, Михаил и Федор, никак не могли опамятоваться. Приглашали они государя к себе месяца два тому назад поохотиться на зайцев в Карачаровской роще. Царь сказал, что, как снежок выпадет, так он и приедет. Думали, до зайцев ли теперь Алексею Михайловичу, коль война польскому королю объявлена? А он взял да и приехал. Сдержал слово. Да еще как сдержал! За окном мухи белые летят.