Читаем Никон полностью

Возле Никитского монастыря встретили крестный ход.

«Против крестов везут, — сказал себе Аввакум, — к чему бы это? Какой в том знак?»

В Успенском соборе шла обедня. Аввакума посадили на паперти, рядом с нищими. Нищий дал ему пирожок с капустой. Есть не хотелось, но взял, съел.

— Ихх-гы-гы! — заржал как жеребец десятник Агишев, проходивший мимо собора. — Аввакум! Дружок Неронова! За ним в дорогу собрали?

Аввакум жевал пирожок, ловя в ладонь крошки.

— Вот оно, твое житье теперь, с нищими! — не унимался Агишев. — А был — протопоп! Был да сплыл — последняя твоя трапеза протопопская.

В дверях собора показался полковник Артамон Матвеев. Уставился на Агишева.

— Почему без дела? Где твоя служба?

Агишев, мелко кланяясь, засеменил прочь. Аввакум поглядел на полковника снизу вверх.

— За мной?

— За тобой, — сказал тихо Матвеев, и на щеках его проступил румянец.

Аввакум встал, кинул крошки голубям, поглядел на златорадостные купола Благовещенского собора и — никакого страха в себе не сыскал. Подумал только:

«Неужто Бог оставит меня? Звали протопопом, а теперь распопом окликать будут».

— Благослови! — Нищий схватил Аввакума за ноги.

Благословил.

В соборе Аввакума приняли у Матвеева монахи, повели к алтарю.

Он шел и видел — одного Никона.

Как сверкающая гора, заслоняя собою всех прочих служителей и алтарь, стоял он, вперя глаза в пространство, поверх голов.

«Он меня и не видит! — с ужасом подумал Аввакум. — Я для него не человек, но помеха».

И еще мелькнула жалостная мыслишка о том, что ведь несправедливо все это, неправильно! Ведь он, Аввакум, надежды на Никона питал, хотел служить ему истово.

Бог того не дал.

Аввакума поставили перед алтарем. Действо отчего-то замедлилось, и Аввакум, приходя в себя, увидел, что царь сошел со своего царского места и что-то говорит Никону.

Уже в следующее мгновение к Аввакуму подошли монахи, повели из собора, а потом он шел за Артамоном Матвеевым и вышел на солнце. Его окружили стрельцы.

— Не расстригли! — сказал им Аввакум и засмеялся.

Его куда-то повели, а он через плечо, до боли выворачивая голову, взглядывал на купола Благовещенского.

Не расстригли.

22

Привели в Сибирский приказ.

Одна за другой отворялись двери, и наконец Аввакум очутился перед большим седым человеком, с тяжелой головой, с тяжелым телом и в тяжелой на вид шубе.

Вдруг эта глыба тяжести поглядела на Аввакума глазами синими, как ленок. То был знаменитый Третьяк Башмаков, заправила сибирских дел.

— Не расстригли, и слава богу, — сказал Башмаков. — В Сибири церквей довольно, а люди и там живут… Садись, будет тебе допрос по всем статьям.

Аввакум сел на лавку.

— Как зовут, какого звания, сколько лет, сколько детей?..

— Зовут Авва… — начал Аввакум, и вдруг какая-то лютая горечь подкатила к горлу, перехватив дыхание.

— Квасу! — приказал дьяк, и проворный подьячий поднес протопопу полную кружку.

Аввакум отпил глоток и, только теперь почувствовав жажду, осушил кружку до дна.

Допрос был короток и нестрашен.

Третьяк Башмаков сам проглядел написанное писарем, дал прочесть Аввакуму.

— Все равно?

— Да будто бы.

— Мешкать в твоем деле никак нельзя. Никон может и спохватиться, что выпустил тебя в здравии и без ущемления, — сказал Третьяк Башмаков. — Завтра бумаги перебелят. Семнадцатого — в путь.

Аввакум согласно кивал головой, и дьяк, замолчав, поглядел на него строго, но и сокрушенно.

— Что же не спросишь, как далеко тебе ехать?

— Так ведь все равно далеко!

Башмаков засмеялся.

— Сибирь — это и Нижнеколымск! Туда дорога немереная. И Якутск — туда водой и посуху верст будет тысяч семь, а то и все десять.

— Мне в Якутск? — спросил Аввакум.

— В Тобольск, под начало архиепископа Симеона.

— А до Тобольска сколько?

— Три тыщи верст. — Башмаков подал Аввакуму черновик проезжей грамоты.

Ехать надо было через Переславль-Залесский и Ярославль в Вологду. Из Вологды водой в Тотьму, Устюг Великий, Соль-Вычегодскую. И далее Кайгород, Соль-Камская, Верхотурье, Туринский острог, Тюмень и, наконец, Тобольск.

— Ступай домой, собирайся! — сказал Башмаков.

Аввакум встал, оглянулся.

— Так вот и идти?

— А как же еще?

Аввакум виновато улыбнулся:

— Привык на цепи ходить да с провожатыми.

— Ступай да помалкивай больше, чтоб вдруг еще какой перемены в жизни твоей не случилось, — сказал сердито Третьяк Башмаков. — Телеги к дому твоему через день с утра будут. Две телеги.

И вытащил из мешочка горсть ефимков.

— Возьми, протопоп! Дорога у тебя дальняя. И не поминай нас лихом. Сибирь — место для жизни пригодное.

23

Последние шагов двадцать Аввакум не шел — бежал. В сенях перевел дух, перекрестился, вошел.

Зыбка. Под зыбкой прикорнула, сидя на чурбачке, Агриппина. Анастасия Марковна спала на постели. В ногах у нее Прокопка. Послеобеденный сон. Иван где-то ходит…

Аввакум растерялся: так не хотелось будить родных, драгоценных ему людей. Он снял обувь и, ступая на носки, пошел к лавке, чтоб сесть и подождать пробуждения домашних. Но не стерпел, шагнул к зыбке поглядеть на младшего сыночка.

Такая капелька была перед ним!

Живая. Родная. И даже с ресничками.

— Петрович! — услышал он.